Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 26)

Некоторая неясность роли «заложника демократии» не мешала распространению запомнившегося наименования политика. Когда Керенский посетил в мае Гельсингфорс, руководитель местного Совета приветствовал его следующим образом: «…министр, товарищ гражданин, просто наш товарищ и друг нашего народа Керенский. <…> Мы все были уверены и знали, что вы наш заложник, заложник социалистов…»[316] Министр определял себя как «заложника» для обеспечения единства «народа» и правительства. Такое определение указывало на уникальный, по сути привилегированный статус во власти, в мире российской политики, оно подчеркивало особую роль Керенского по сравнению с другими министрами.

В своем кругу Александр Федорович довольно резко критиковал лидеров Совета, считая Приказ № 1, манифест 14 марта, другие их решения чрезмерно радикальными; критически он отзывался и о стремлении умеренных социалистов постоянно контролировать Временное правительство[317]. Однако замечания такого рода оставались уделом его конфиденциальных бесед с политическими друзьями, хотя порой и становились известны другим участникам политического процесса. Во всяком случае, его отношения с некоторыми лидерами Исполкома Совета были подпорчены после того, как он вошел в правительство, игнорируя их мнение, а также из-за того, что министр не считал нужным регулярно показываться на заседаниях Совета. Сам Керенский даже вспоминал о том, как пытался, хотя и тщетно, создать искусственно некий противовес Совету, сознательно провоцируя усиление правого политического вектора. Он якобы призывал Родзянко оказывать на Временное правительство постоянное давление от имени Временного комитета Государственной думы, дабы кабинет мог сохранять равновесие[318]. Этому мемуарному свидетельству, пожалуй, можно доверять: для «балансирующего» политика такая комбинация была бы еще более выигрышна.

Однако от публичной критики Совета Керенский благоразумно воздерживался, меньшевики и эсеры также не атаковали авторитетного политика, который считался товарищем председателя Исполкома Совета. Умеренные социалисты стремились использовать Керенского как инструмент для корректировки курса правительства. Видный социалист-революционер Н. С. Русанов в начале апреля говорил на Петроградской партийной конференции, что Временное правительство – это орудие «для укрепления… демократических завоеваний и для продолжения революции», которое имеет «преимущественно буржуазный характер»; однако действия Керенского заставляют правительство двигаться навстречу ожиданиям социалистов: «…лишь один человек, пользующийся в нем очень большим удельным весом в силу своей связи с социализмом и демократией, отклоняет его равнодействующую значительно влево», и оно «принуждено развертывать и отчасти уже осуществлять программу демократических реформ, совокупность которых ставит ныне Россию впереди западноевропейских демократий, где война страшно сузила права человека и гражданина»[319].

Отчасти надежды умеренных социалистов на Керенского оправдались. Воздерживаясь от открытой критики лидеров Совета, министр юстиции публично атаковал своего коллегу по кабинету, Милюкова, осуждая его внешнюю политику. Споры двух министров выплеснулись на страницы газет. Керенский также сам беседовал с послами союзных держав, хотя это и не входило в сферу его ведомственной компетенции.

Ведя одновременно несколько сложных интриг, Керенский умело использовал для давления на своих партнеров по переговорам силу общественного мнения. Он гораздо лучше, чем какой-либо другой министр, работал с представителями прессы, много внимания уделял своим публичным выступлениям. Наконец, он разрабатывал собственный образ: и его политическая позиция, и роль объединителя, на которую он претендовал, проявлялись в его репрезентациях.

Министр юстиции, как уже отмечалось, занимал положение на границе «буржуазных» и социалистических партий. В Думе Керенский был лидером фракции Трудовой группы, а после Февраля заявил о своей принадлежности к партии социалистов-революционеров. Трудовики все же продолжали считать Керенского своим представителем и выражали в разных ситуациях поддержку министру и проводимой им политике. Однако политическое влияние трудовиков было не очень велико – существенной поддержки они оказать не могли.

Социалисты-революционеры стали после свержения монархии самой многочисленной политической партией. Правда, приток «мартовских» эсеров неоднозначно сказался на эффективности партийной работы. Впоследствии эсеры одержали убедительные успехи на выборах в местные органы власти, а затем – уже после падения Временного правительства – и на выборах в Учредительное собрание. Казалось бы, сотрудничество самого популярного лидера революции и руководства самой массовой политической партии взаимовыгодно. На деле, однако, безоговорочно Керенского поддерживали только «правые» эсеры, которые не были вполне довольны действиями партийного центра. «Правые» располагали немалыми финансовыми ресурсами, 29 апреля они начали издавать в Петрограде газету «Воля народа», которая особенно активно поддерживала Керенского и, по всей видимости, финансировалась благодаря помощи влиятельного министра. Однако массовой поддержкой «воленародовцы» также не обладали.

Керенский иногда – когда это было тактически выгодно – с гордостью упоминал о своей принадлежности к социалистам-революционерам. В таких ситуациях он говорил о «героической» истории партии, о мудрых партийных «учителях» и признанных, авторитетных «вождях». Однако на деле Керенский не был патриотом партии эсеров: его политическая позиция находилась как раз посередине между двумя лагерями – «демократии» (т. е. социалистов, обладавших влиянием в Советах и войсковых комитетах) и «буржуазии». Политическая линия Керенского располагалась на оси, образованной взаимодействием этих важнейших векторов. Он олицетворял данное соглашение, он был и главным действующим лицом, и символом широкой «коалиции всех живых сил страны», объединяющей умеренных социалистов и либералов.

Керенский, своеобразный политический солист, был слабо связан с массовой работой эсеров и партийным аппаратом. По его собственному признанию, он не интересовался партийными программами[320]. К теоретизирующим политикам-социалистам, претендующим на «научное» понимание общественных процессов, делающим историю «по книгам», он относился с иронией, а то и с пренебрежением. Даже в мемуарах он свысока писал о «книжниках», пытавшихся втиснуть необычную и непредсказуемую ситуацию революции в узкие рамки своих партийных догм (в неопубликованных текстах, как мы увидим далее, он давал таким «книжникам» и более жесткие характеристики)[321].

Керенский не имел устойчивых и принципиальных взглядов по многим вопросам – социальным, аграрным, промышленного регулирования, – что сказалось на последующих этапах революции, когда настал час принятия важных, быстрых и болезненных решений. Тогда это стало явным недостатком. Однако на начальном этапе революции своеобразная теоретическая нечеткость имела и известные тактические преимущества – значительно расширяла возможности политического комбинирования и лавирования, объединения различных сил.

Впоследствии отсутствие аппарата организационного воздействия на массы, слабые контакты с политическими партиями, недостаток надежных и проверенных политических соратников, которых можно было бы выдвигать на ответственные посты, – все это роковым образом скажется на судьбе Керенского. Но сейчас, на начальном этапе революции, слабая партийная ангажированность была и своеобразным политическим козырем: «В единении сила», – гласил один из наиболее популярных лозунгов Февраля[322]. «Партийность» же, наоборот, считалась многими неофитами политической жизни синонимом «фракционности» и раскольничества, воспринималась как угроза единству революционных сил и часто осуждалась. Политизирующиеся массы первоначально с раздражением относились к межпартийным спорам и дискуссиям, не видя в них никакого смысла. «Пасхальному», эйфорическому настроению первых месяцев революции соответствовал идеал всеобщего братства и общенационального единства. Его и олицетворял «народный министр» Керенский.

Суханов имел некоторые основания назвать Керенского «демократом недемократическим» – своеобразные демократические убеждения не подкреплялись у министра ни опытом участия в массовых демократических организациях, ни знанием западноевропейской демократической модели (последнюю в некоторых речах 1917 года он аттестовал не без пренебрежения). «Я довольно беспартийный человек», – говорил Керенский сам о себе в марте на заседании Исполкома Петроградского Совета. «Для меня теперь нет партии. Все трудящиеся, все честные граждане – в моей партии, и я – в их партии», – заявил он, выступая в Киеве[323]. Неудивительно, что в «своей» партии социалистов-революционеров политик воспринимался многими ветеранами-эсерами как новичок, а то и как чужак. Даже Милюков впоследствии писал о «чужом для эсеров» Керенском[324].

Любопытно, что Керенский, рассуждавший о «своей» партии, объединяющей всех патриотов, фактически цитировал известное выступление германского кайзера Вильгельма II в 1914 году. «Министр-демократ» имитировал стиль императора враждебной державы, который в начале войны заявил: «Для меня больше нет партий – есть только немцы». В другой, еще более важной речи Керенский несколько сузил спектр представляемых им сил. Выступая 22 мая на заседании Петроградского Совета, министр заявил: «Для меня нет сейчас отдельных партий в демократии, так как я министр. Для меня существует лишь воля большинства демократии». В другой записи слова Керенского звучат еще более определенно и резко: «Партий для меня сейчас не существует, потому что я русский министр, существует только народ и один священный закон – подчинение воле большинства народа»[325]. Позиция «надпартийного» политика нашла отражение и в некоторых карикатурах того времени: в июле Керенский изображался в виде рассудительного и доброжелательного ментора, который пытается утихомирить дерущихся школьников, представляющих различные партии[326].