Артур Дойль – Шерлок Холмс. Его прощальный поклон (страница 34)

– Клянусь честью, Ватсон! – произнес Холмс слабым голосом. – Приношу вам благодарность – и вместе с ней мои извинения. Такой эксперимент был недопустим даже для меня одного – а для друга так и вдвойне. Искренне в этом раскаиваюсь.

– Вы же знаете, – взволнованно заговорил я, поскольку это был первый случай, когда Холмс раскрыл мне свое сердце, – вы же знаете, что возможность помогать вам – для меня величайшая радость и привилегия.

Холмс тотчас же перешел на свой обычный тон – отчасти ироничный, отчасти цинический.

– Свихнуться, мой дорогой Ватсон, было бы излишеством, – откликнулся он. – Добросовестный наблюдатель, несомненно, объявил бы нас спятившими с ума еще до того, как мы решились на этот дикий опыт. Признаюсь, я вообразить не мог, что эффект окажется столь внезапным и убийственным. – Холмс ринулся в коттедж и, вернувшись с горевшей лампой, которую держал в вытянутых руках, швырнул ее в заросли ежевики. – Нужно подождать, пока комната проветрится. Полагаю, Ватсон, у вас теперь не осталось и тени сомнения в том, как были подстроены эти трагедии?

– Сомнений ни малейших.

– Дело, однако, по-прежнему столь же непонятно, как и раньше. Давайте пройдем в беседку и обсудим что да как. Эта зловредная смесь, кажется, до сих пор стоит у меня в горле. Думаю, мы должны признать, что все улики указывают на самого Мортимера Трегенниса: он виновник первой трагедии, хотя во второй сам сделался жертвой. Необходимо прежде всего вспомнить о семейной ссоре, закончившейся примирением. Насколько острой была эта ссора и насколько неискренним примирение, нам неизвестно. Я бы не сказал, что Мортимер Трегеннис – с его лисьей физиономией и глазами-буравчиками за стеклами очков – человек, готовый прощать. Далее, если помните, идея о незнакомце в саду, которая ненадолго отвлекла нас от истинной причины трагедии, принадлежала именно ему. У него был мотив, чтобы пустить нас по ложному следу. Наконец, если не он бросил это вещество в камин, покидая дом, то кто еще мог это сделать? Трагедия разыгралась сразу же после его ухода. Если бы появился какой-то гость, игроки в карты непременно встали бы из-за стола. Кроме того, в тихом Корнуолле визиты после десяти вечера никто не наносит. Итак, мы можем принять, что все улики указывают на Мортимера Трегенниса как на преступника.

– Тогда, выходит, он покончил с собой!

– Да, Ватсон, на первый взгляд это не кажется невероятным. Человека, обременившего душу убийством родственников, раскаяние вполне могло побудить к самоубийству. Имеются, однако, убедительные аргументы против этой версии. К счастью, в Англии есть один человек, знающий об этом решительно все, и благодаря принятым мною мерам мы услышим нынче обо всей подоплеке из его собственных уст. Ага! Он явился немного раньше. Будьте добры, подойдите сюда, доктор Леон Стерндейл. Мы проводили химический опыт, который сделал нашу комнатку непригодной для приема столь видного гостя.

Садовая калитка хлопнула, и тут же на дорожке выросла величественная фигура прославленного исследователя Африки. Он в некотором удивлении воззрился на беседку, где мы расположились.

– Вы посылали за мной, мистер Холмс? Я получил вашу записку примерно час тому назад, вот и явился к вам, хотя, по правде говоря, не понимаю, почему должен следовать вашим указаниям.

– Возможно, прежде чем расстаться, мы это выясним. Между тем весьма обязан вам за ваше любезное согласие. Приношу извинения за то, что принимаю вас на открытом воздухе, но я и мой друг Ватсон почти что вписали еще одну главу в историю, которую газеты именуют Корнуоллским Ужасом, и предпочитаем дышать чистым воздухом. Поскольку вопросы, которые нам предстоит обсудить, вероятно, коснутся вас самым тесным образом, то было бы неплохо побеседовать там, где нас не смогут подслушать.

Исследователь вынул сигару изо рта и сурово уставился на моего компаньона.

– Решительно не понимаю, сэр, – проговорил он, – что это за вопросы, которые касаются меня самым тесным образом.

– Я имею в виду убийство сэра Мортимера Трегенниса, – отчеканил Холмс.

На мгновение я пожалел, что у меня нет оружия. Свирепое лицо Стерндейла густо побагровело, глаза выкатились, на лбу вздулись крупные узловатые вены, и он шагнул к моему спутнику со стиснутыми кулаками. Затем остановился, неимоверным усилием воли овладел собой и напустил на себя хладнокровный вид, внушавший бо́льшие опасения, чем его необузданная вспышка.

– Я так долго жил среди дикарей и вдали от всяких законов, – проговорил он, – что приучился сам вершить закон. Вы поступите благоразумно, мистер Холмс, если будете помнить об этом, поскольку у меня нет ни малейшего желания причинять вам вред.

– И у меня нет ни малейшего желания причинять вам вред, доктор Стерндейл. Нагляднейшим доказательством этого служит тот факт, что, располагая уликами, которые мне удалось добыть, я послал за вами, а не за полицией.

Стерндейл, задыхаясь, опустился на сиденье, впервые, быть может, за всю свою полную приключений жизнь охваченный благоговейным страхом. В поведении Холмса сквозила спокойная уверенность, которой нельзя было противостоять. Наш гость пробормотал что-то невнятное, от волнения сжимая и разжимая свои огромные руки.

– Что вы имеете в виду? – выдавил он наконец из себя. – Если вам вздумалось блефовать, мистер Холмс, то для вашего опыта вы избрали неподходящего человека. Давайте не будем ходить вокруг да около. О чем идет речь?

– Отвечу вам прямо, – сказал Холмс, – по той причине, что надеюсь: откровенность повлечет за собой откровенность. Каков будет мой следующий шаг, всецело зависит от того, какой род защиты вы изберете.

– Защиты?

– Да, сэр.

– Моей защиты против чего?

– Против обвинения в убийстве Мортимера Трегенниса.

Стерндейл промокнул лоб носовым платком:

– Вижу, вы продолжаете блефовать. Все ваши успехи опираются именно на это исключительное умение?

– Блефуете вы, доктор Леон Стерндейл, а не я, – строго заметил Холмс. – В доказательство приведу несколько фактов, на которых основаны мои выводы. О вашем возвращении из Плимута, в то время как немалая часть вашего багажа отправилась в Африку, скажу только одно: именно это навело меня на мысль, что вы одно из действующих лиц, которых следует принять во внимание при реконструкции этой драмы…

– Я вернулся…

– Я слышал ваши объяснения и считаю их неубедительными и недостаточными. Пропустим это. Вы пришли ко мне с вопросом, кого я подозреваю. Ответить вам я отказался. Тогда вы отправились в дом викария, некоторое время простояли возле него в ожидании, затем вернулись к себе в коттедж.

– Откуда вы это знаете?

– Я следовал за вами.

– Я никого не видел.

– А никого и не видят, если следом иду я. Вы провели у себя в доме бессонную ночь и выработали некий план, за который и взялись ранним утром. Выйдя из коттеджа, едва начало рассветать, вы наполнили карман красноватым гравием, который кучей лежит у ваших ворот.

Стерндейл вздрогнул и воззрился на Холмса в полном изумлении.

– Затем вы быстрым шагом прошли милю до самого дома викария. На ногах у вас, позволю себе заметить, были те же теннисные туфли с рифленой подошвой, что и сейчас. В доме викария вы прошли через сад, миновали боковую живую изгородь и остановились под окном квартиранта, Трегенниса. Уже рассвело, однако в доме все спали. Вы вытащили из кармана горсточку гравия и швырнули в окно наверху.

Стерндейл вскочил на ноги с возгласом:

– Да вы сам дьявол, не иначе!

Услышав этот комплимент, Холмс улыбнулся:

– Вам потребовалось бросить две или даже три горсти, прежде чем жилец подошел к окну. Жестом вы поманили его вниз. Он поспешно оделся и спустился в гостиную. Вы забрались туда через окно. Между вами произошел короткий разговор, во время которого вы расхаживали из угла в угол. Затем вы вышли, закрыли окно и встали на лужайке с сигарой, наблюдая за происходящим. Наконец после смерти Трегенниса вы удалились прежней дорогой. Итак, доктор Стерндейл, чем вы можете оправдать подобное поведение и каковы были мотивы ваших действий? Если вы станете увиливать от ответа и постараетесь меня одурачить, позвольте вас заверить, что я передам это дело в другие руки.

Лицо нашего гостя, пока он слушал речь своего обвинителя, сделалось пепельно-серым. Некоторое время он, закрыв лицо руками, просидел в раздумье. Потом внезапным порывистым жестом вытащил из нагрудного кармана фотографию и бросил ее перед нами на грубо сколоченный стол.

– Вот почему я это сделал, – прохрипел он.

Фотография представляла собой поясной портрет очень красивой женщины. Холмс склонился над снимком.

– Бренда Трегеннис, – констатировал он.

– Да, Бренда Трегеннис, – повторил наш гость. – Я любил ее не один год. Не один год она любила меня. В этом и состояла тайна моего корнуоллского уединения, удивлявшего многих. Здесь я находился вблизи единственного дорогого мне существа. Жениться на ней я не мог: у меня есть жена, которая давно меня бросила, однако, согласно нелепым английским законам, развод с ней невозможен. Год за годом проходил в ожидании для меня и для Бренды. И вот чего мы дождались.

Мощная фигура доктора сотряслась от глухих рыданий, и он стиснул себе горло, прикрытое пятнистой бородой. Затем, с усилием овладев собой, продолжал: