Артур Дойль – Шерлок Холмс. Его прощальный поклон (страница 11)

Их было три сестры. Старшая – просто добрая женщина, вторая – сущий дьявол, а третья – ангел во плоти. Саре исполнилось тридцать три, а Мэри – двадцать девять, когда мы с ней поженились. Мы зажили своим домом – счастливее некуда, и во всем Ливерпуле некому было сравниться с моей Мэри. А потом мы пригласили Сару погостить у нас недельку: неделька превратилась в месяц, и так пошло-поехало, пока она не стала третьим членом нашей семьи.

Я носил тогда синюю ленту, мы понемногу откладывали деньги, и все было расчудесно. Боже мой, кто бы мог подумать, чем все это кончится? Кто бы такое вообразил?

Нередко я проводил дома весь уик-энд, а если пароход задерживался для погрузки, то в моем распоряжении бывала целая неделя, так что с моей свояченицей Сарой виделись мы часто. Женщина она привлекательная: роста высокого, черноволосая, порывистая, со вспыльчивым нравом, голову закидывала гордо, а в глазах вспыхивали искры, будто высеченные из кремня. Но рядом с малюткой Мэри мне и дела до нее не было, Бог тому свидетель.

Порой мне казалось, что ей нравится побыть со мной наедине или выманить меня на прогулку вдвоем, но я как-то об этом особенно не задумывался. И вот однажды вечером прозрел. Я вернулся с парохода, а жены не застал: дома была только одна Сара. „Где Мэри?“ – спросил я. „А, пошла оплачивать какие-то счета“. От нетерпения я принялся ходить из угла в угол. „Неужто тебе без Мэри и пять минут пробыть невмоготу? Не очень-то это лестно, если мое общество тебе претит даже на столь недолгое время“. – „Да ну что ты, девочка, это не так“, – сказал я и ласково протянул Саре руку, а она схватила ее обеими руками – такими горячими, словно сама горела в лихорадке. Я заглянул ей в глаза – и понял все. Говорить ей было незачем, да и мне тоже. Я нахмурился и отнял руку. Сара постояла немного рядом со мной, потом взяла и потрепала меня по плечу. „Верный старина Джим!“ – бросила она и с издевательским смешком выбежала из комнаты.

И вот с того дня Сара возненавидела меня всей душой, а уж если кто умел ненавидеть – так это она. Я был дурак дураком, что позволил ей у нас остаться: видно, совсем пропил мозги. Но Мэри и словечка не молвил: знал, что она расстроится. Жизнь шла вроде бы по-прежнему, но постепенно я стал замечать в жене перемены. Мэри всегда была доверчивой и бесхитростной, а тут сделалась странной и подозрительной: принялась допытываться, где я был и что делал, от кого получаю письма, что держу в карманах, – и всякие такие нелепости. День ото дня она становилась все чудаковатей и раздражительней, мы то и дело ссорились. Меня все это ставило в тупик. Сара теперь меня избегала, а с Мэри их было водой не разлить. Сейчас-то я вижу, что она плела интриги и строила козни, натравливая на меня мою жену, но тогда я был слеп как крот и ничегошеньки не понимал. Потом я нарушил свой зарок и опять взялся за бутылку; думаю, этого бы не случилось, если бы Мэри осталась прежней, какой была. Но у нее появилась причина питать ко мне отвращение, и пропасть между нами все ширилась и ширилась. А дальше нарисовался этот Алек Фэрберн, и все пошло прахом.

Сначала он появился у меня в доме как знакомый Сары, но вскоре стал навещать и нас: умел расположить к себе и всюду заводил друзей. Парень он был удалой и развязный, нарядный и кудрявый: объехал полсвета и занятно рассказывал обо всем, что повидал. Всегда был душой компании, не спорю, и для моряка держался на диво обходительно: наверное, когда-то на мостике провел больше времени, чем в кубрике. Целый месяц он то и дело к нам захаживал, а у меня и в мыслях не было, что его ловкие и учтивые манеры могут навлечь беду. Но в конце концов кое-что заставило меня насторожиться, и с той поры покоя я лишился уже навсегда.

Пустяк, казалось бы. Я ненароком завернул в гостиную – и с порога заметил, как лицо моей жены осветилось радостью. Но когда она увидела, что это всего лишь я, Мэри сразу поскучнела и разочарованно отвернулась. Этого мне хватило вполне. Мои шаги она могла спутать только с шагами Алека Фэрберна. Окажись он там в ту минуту, я пришиб бы его на месте: стоит мне закусить удила – меня уже не остановить. Мэри заметила в моих глазах нехороший огонек, бросилась ко мне и уцепилась за рукав с криком: „Не надо, Джим, не надо!“ – „Где Сара?“ – спрашиваю я. Говорит, на кухне. Я ринулся туда. „Сара, – говорю, – чтобы этого Фэрберна в моем доме больше духу не было!“ – „Это еще почему?“ – взвилась она. „А потому, что я так сказал“. – „Ах вот как! – она мне в ответ. – Ну, если мои друзья не годятся для этого дома, то я для него тем более не гожусь“. – „Как хочешь, – крикнул я, – но если Фэрберн еще хоть раз сюда сунется, я пришлю тебе в подарок его ухо“. Кажется, мое лицо Сару испугало: больше она не сказала ни слова и в тот же вечер покинула наш дом.

Не знаю, что ею двигало: природная злость или стремление восстановить меня против жены; потому она и подстрекала ее ко всяким выходкам. Так или иначе, Сара сняла дом через две улицы от нас и начала сдавать комнаты морякам. Там живал и Фэрберн, а Мэри ходила пить чай с сестрой и с ним. Часто или нет – не знаю, но однажды я ее выследил, и, когда ворвался в комнату, Фэрберн удрал как последний трус, перескочив через ограждение сада за домом. Я поклялся жене, что убью ее, если снова застану в обществе этого негодяя, и повел ее домой, а она всхлипывала и дрожала – белая как бумага. Отныне между нами не осталось и следа любви. Я видел, что Мэри меня ненавидит и боится, а когда от этой мысли я напивался как свинья, она проникалась ко мне еще и презрением.

Вскоре Сара убедилась, что на жизнь в Ливерпуле денег ей не хватает, и вернулась, насколько я знал, к сестре в Кройдон, а у нас дома все шло по-прежнему. Потом наступила последняя неделя, когда случилось это несчастье и принесло мне гибель.

Дело было так. Мы отплыли на „Майском дне“ в недельный рейс, но тяжелая бочка с грузом оторвалась от крепления и пробила одну из переборок, так что нам пришлось вернуться в порт на двенадцать часов. Я сошел на берег и направился домой, думая, какой сюрприз преподнесу жене; надеялся, что, может быть, она и обрадуется скорому моему возвращению. С этой мыслью я свернул на нашу улицу, и тут мимо меня проехал кэб, в нем сидела Мэри рядом с Фэрберном: оба они болтали и смеялись, и до меня им и дела не было, а я стоял на тротуаре и смотрел им вслед.

Скажу вам прямо – и честное слово готов дать, что с той минуты я был себе не хозяин: если вспомнить, то все кажется каким-то смутным сном. Последнее время пил горькую и от всего этого окончательно съехал с катушек. Да и сейчас в голове у меня стучит будто кузнечный молот, но в то утро в ушах гудело и свистело, что твоя Ниагара.

Я сорвался с места и погнался за кэбом. В руке у меня была тяжелая дубовая палка: признаюсь, что сразу же перестал владеть собой от ярости. Но на бегу решил схитрить и немного отстал, чтобы не попасться им на глаза. Вскоре они подъехали к железнодорожной станции. Возле кассы сгрудилась очередь, и я подошел к ним почти вплотную, оставаясь незамеченным. Они взяли билеты до Нью-Брайтона. Я тоже, только сел на три вагона дальше. Прибыли на место. Они пошли по набережной, а я держался от них на расстоянии в сотню ярдов. Потом увидел, что они нанимают лодку, чтобы покататься: день был очень жаркий, и они, конечно, решили, что на воде будет попрохладней.

Вышло так, словно судьба мне прямо отдавала их в руки. В воздухе висела дымка, видимость была несколько сотен ярдов, не больше. Я тоже нанял лодку и погреб вслед за ними. Их лодку я различал неясно, но они продвигались вперед почти с той же скоростью, что и я, и отплыли, должно быть, на добрую милю от берега, прежде чем я их настиг. Дымка окружала нас завесой, а мы трое были в самой середине. Господи боже, как мне забыть их лица, когда они увидели, кто сидит в лодке, которая к ним приблизилась? Мэри вскрикнула. Фэрберн зачертыхался как ненормальный и замахнулся на меня веслом: видать, прочитал в моих глазах смертный приговор. Я увернулся и что было силы хватил его палкой по голове: она раскололась точно яйцо. Мэри я, наверное, не тронул бы, хоть и был не в себе, но она с плачем обвила Фэрберна руками и стала звать его „Алек“. Тогда я нанес еще один удар, и Мэри рухнула рядом с мертвецом. Я был точно дикий зверь, который дорвался до крови. Окажись там Сара, клянусь Небом, она бы тоже к ним присоединилась. Я вытащил нож и… Ладно, хватит – достаточно уже наговорил! Меня, будто дикаря, радовала мысль о том, что почувствует Сара, когда увидит, что натворила. Потом я привязал тела к лодке, проломил доску и подождал, пока лодка затонет. Я не сомневался, что хозяин решит, будто парочка заблудилась в тумане и лодку унесло в открытое море. Я почистился, причалил к берегу, вернулся на свой корабль, и ни единая душа не заподозрила, что произошло. Вечером собрал посылку для Сары Кушинг, а наутро отправил ее из Белфаста.

Теперь вам известна вся правда – от начала и до конца. Можете меня вздернуть или сделать со мной что угодно, но наказать меня страшнее того, как я уже наказан, нельзя. Стоит мне закрыть глаза – передо мной встают их лица: оба смотрят на меня так, как смотрели, когда моя лодка разорвала туман. Я убил их мгновенно, а они убивают меня медленно. Еще одна такая ночь – и я либо с ума свихну, либо кончусь, не дождавшись рассвета. Вы ведь не посадите меня в одиночку, сэр? Ради всего святого, не делайте этого, и пусть в ваш предсмертный миг с вами обойдутся так, как вы сейчас обойдетесь со мной».