Анастасия Гуторова – Рецепт нас (страница 14)

Этаж встретил запахом сандала и дуба – его любимые ноты. (Духи графини пятидесятилетней выдержки он точно оценит.)

Я ожидала увидеть безликий офис в духе его спальни, но вместо этого – тёмные деревянные панели, массивная стойка администратора, пышные растения в кадках. На стене золотом сиял девиз Дилана Эванса: «Бизнес. Бизнес. Бизнес!»

Всё дышало роскошью. И ледяным отчуждением.

Я медленно шла по коридору, скользя взглядом по табличкам на дверях. У него действительно большой штат – целая империя за этими стеклянными перегородками. Когда в конце коридора я увидела приоткрытую дверь, то моя решимость мгновенно испарилась. Я уже потянулась к кнопке лифта, как вдруг…

Раздался тот самый низкий кашель, который я узнала бы из тысячи.

Не думая, я моментально развернулась и швырнула корзину с «розами» прямо ему под ноги.

– Вернула твой дешёвый жест! – выпалила я, хотя внутри всё сжалось от другой мысли: «Он не забыл. Ни розы, ни сорт…»

Сет едва заметно приподнял бровь, даже не удостоив корзину взглядом, но его пальцы сжались так, что кости побелели.

Мои уши мгновенно вспыхнули, а ноги задрожали. Только тогда он бросил беглый взгляд на корзину.

– Мой пиджак? – его голос звучал подчёркнуто ровно – по линейке.

– Разве это твой? – я сделала наигранно-невинные глаза. – Думала, папин. Прости за мою невнимательность. Но скажи мне одно… почему тридцать одна? Почему не сто? Или ты всем своим… подружкам даришь розы по номеру этажа?

– Три плюс один – четыре. Число стабильности, – ответил он, не меняя выражения лица.

– Значит, я для тебя просто ещё одна «стабильность»? Как все твои модели? Или те, с кем ты… – озноб пронёсся по телу, но я быстро взяла себя в руки. – Ты… ты правда мог так поступить? Переспать… а потом прислать цветы. Это что, оплата? Лучше бы вообще ничего не присылал! И знаешь, мне уже плевать на нашу ночь…

– Если тебе наплевать, – он внезапно взорвался, и я едва устояла на ногах, – то зачем ты здесь? Если тебя это не волнует, почему твой взгляд прожигает меня насквозь?!

Не дав опомниться, он вцепился мне в запястье и потащил в кабинет так резко, что я спотыкалась на каждом шагу. Второй рукой я ухватилась за подол платья – грубая ткань впилась в пальцы, а его хватка оставляла на коже жгучие полосы.

Дверь кабинета захлопнулась с таким грохотом, что вздрогнула бронзовая статуэтка на столе. Сет оттолкнул меня от себя, и на запястье уже начали проявляться яркие следы его рук. Всего за три шага он пересёк комнату и с силой бросил папку на стол так, что она едва не упала на пол.

Я напряглась, ожидая, что сейчас он швырнёт на стол и меня. Но вместо этого он подошёл ближе, и его пальцы скользнули по моей шее, словно проверяя старые шрамы – те, что оставил он сам. От этого прикосновения стало ещё страшнее: он видел то, что я годами прятала за криками и дерзостью.

Потом он медленно отступил, а я стояла, сжимая в кулаках складки платья.

– Когда же ты начнёшь думать головой, а не этой своей… – голос его сорвался. Он схватил газету с фотографией Алфи на первой полосе. Бумага хрустела, сминаясь в его руках, и с каждым звуком я непроизвольно моргала.

– Вот же засранец Алфи… – вырвалось у меня.

– Так мой брат тоже в курсе твоих выходок? – в его взгляде была не просто злость – что-то куда опаснее. – Ты вообще понимаешь, что натворила? Из-за тебя сорок процентов инвесторов уже отозвали подписи. Эти шотландцы – как викторианские старушки в килтах. Для них даже тень скандала – всё равно что плюнуть в их драгоценный виски!

Я прикусила губу, чувствуя, как подкашиваются колени. Носок яростно тёрся о дорогой ковёр – если бы не балетки, давно бы протёрла дыру. Да, я накосячила. Из-за ревности к Алфи наломала дров. Стыдно. Но признаться ему в этом? Он не поймёт. Особенно после той ночи. Всё как всегда – я снова намотала на шпульку старую нитку и пытаюсь сшить новое платье. Только вот ткань уже не та – то ли выцвела, то ли вовсе расползлась.

– Ты как… – он провёл рукой по лицу, и вдруг я увидела то, чего не ожидала: усталость в уголках глаз и лёгкую дрожь в пальцах. – Как спичка рядом с бензином. Бросишь – и жди взрыва.

Он шагнул ближе. И если думал, что я отступлю, то ошибся. Мы оба знали этот танец наизусть, но продолжали притворяться, спотыкаясь о ритм эмоций.

– Мой брат знает границы. А ты…

– Хватит! – крик вырвался неожиданно даже для меня самой.

Я вцепилась в его губы, ощущая под пальцами его небритость. Его тёмные, полные бездны глаза оставались открытыми, и я знала, что если отпущу сейчас – его слова ранят меня куда глубже, чем когда-либо. Где-то на полу валялась та самая газета, но сейчас это не имело значения.

Он подхватил меня и прижал к панорамному окну. Ледяное стекло впивалось в мою спину, а его пальцы сжимали бёдра так сильно, что завтра там точно останутся синяки. Я чувствовала, как между нами разгорается искра, способная как сжечь, так и спасти.

– Ненавижу, – прошептала я, когда его рука впилась в бедро. Но тело кричало обратное – каждый нерв требовал продолжения, жаждал этих мурашек, бегущих по коже.

«Тресни», – мелькнуло в голове, когда стекло задрожало под нашим весом. Где-то внизу копошились люди с их жалкими зонтиками, а здесь, на тридцать первом этаже, он превращал меня в пороховую бочку. Он знал, что я боюсь высоты. Значит, сделал это специально – чтобы между мной и пропастью оставался только он. Его дыхание. Его ненависть. Наша порочная химия.

– Мерзавец… – мой шёпот потонул в его поцелуе. Его укусы вытягивали из меня стоны, и это бесило. Бесило даже больше, чем моя собственная слабость. – Я боюсь… – вырвалось у меня, едва я оторвалась от его губ. Голос звучал неестественно высоко, будто у оперной певицы перед финальной сценой.

– Вот теперь и бойся, – прошептал он в ответ.

Его губы снова нашли мои. В кабинете стояла гробовая тишина, но мне чудилось, что все эти люди внизу подняли головы и снимают нас на телефоны. Каждый шорох юбки казался щелчком затвора.

И вдруг – знакомый вкус. Каперсы. Солёные, с лёгкой горчинкой, они вернули меня в детство, когда я выковыривала их из его салатов и бросала в Алфи. Теперь же я лихорадочно ловила каждую крупинку – словно это был последний поцелуй. Он даже пах ими, этот невыносимый человек. Ничего не меняется. Всё те же каперсы, тот же тартар из мраморной говядины, над которым мы смеялись.

Сейчас я была этой самой говядиной – сырой, дрожащей, нарезанной на кусочки его руками. Я обвила его бёдра ногами, когда его губы скользнули к шее. Жар разлился по телу, как тот самый вустерширский соус, от которого щиплет язык.

Он резко остановился.

– Расслабься.

– Не могу. Боюсь, что моя голая попа окажется на первых полосах, – соврала я, кусая губу.

Его палец грубо проник в мой рот, затем резко вышел – и мгновенно вошёл в «пуговку». Я вскрикнула так, как не кричала никогда. Он мгновенно заглушили мой стон поцелуем. Ещё одно точное движение – и он ставит меня на пол.

Быстрый рывок – и я снова прижата к стеклу. Даже не успела понять, как он успел надеть презерватив. Его яростные толчки не оставляют места страху. Вкус каперсов смешался с моей помадой. На этот раз не было методичности – только животная страсть. А в конце – его поцелуй и моя прикушенная губа.

Такой он и есть – Сет Эванс. Дорогой. Редкий. Как трюфель, который он всегда заказывал на обед.

Наши стоны слились воедино, как гудки катеров на Темзе. Когда всё закончилось, он отшвырнул презерватив в урну, а на стекле остался мутный отпечаток моего тела – словно след на месте преступления.

Он застёгивал ремень, не глядя на меня. Но я видела. Видела, как пульсирует жилка на его шее. Как дрожат пальцы. Как пряжка дважды соскальзывает, прежде чем попасть в отверстие.

Злость? Или то, что он так тщательно скрывает?

Он вышел, хлопнув дверью. Снова. Сначала бешеная страсть – потом ледяная стена. Я поправляла платье, собирая себя по частям, как ту разбитую вазу в детстве. За окном Тауэрский мост застыл в надменном спокойствии – его точная копия. У Сета всё по расписанию: цвет галстука, обед из трёх блюд, даже секс. У меня же – вечный хаос. И Гуччи с тобой (моя фишка вместо «Чёрт побери!»), он снова прав. Уже второй день подряд. Это начинало бесить.

– Ну? Что скажешь в своё оправдание? – его голос за спиной заставил меня вздрогнуть.

Я не повернулась. Мы стояли у окна, и я вдруг поняла: ненависть и желание – одно и то же. Просто на разных скоростях. Он ненавидел мою дерзость, я – его контроль. Но в этой схватке мы оба истекали кровью, и единственное, что останавливало падение, – руки друг друга.

– Обсуждать не буду. Да, я облажалась с той статьёй. (Хотя «облажалась» – мягко сказано.) Мне стыдно. Готова исправить.

«Исправить» звучало громко. Ни плана, ни идей – лишь жгучее желание повернуть время вспять и заткнуть рот болтливой Дженни.

– Как? – он резко рассмеялся. – Приманишь инвесторов моими изрезанными пиджаками? Айви, это не твой бутик с платьицами – здесь цифры, контракты!

– Пари! – выпалила я, хватаясь за последний шанс.

– Нет! Мои юристы уже готовят иск. Твою подружку размажут по судам, а следом отправишься ты – за клевету.

Горло сжало – не от страха, а от его тона. Такого я ещё не слышала.

– Ты же не отступишь, да? – в голове уже рисовалась картина: родители в тюремном зале, а я в арестантской робе цвета «оранжевый – чёрный».