Алёна Константинова – Кулайский клад (страница 6)

– Молока не держим – откупорил бутыль Иван Макарыч – Держала Нина Савельевна коз раньше, да след за ними и ушла.

Наполнили кружки темно-зеленой жидкостью, чокнулись за встречу, да за воссоединение потерянных, но родных сердец.

– Забористый настой – скривился Андрей.

– Пей, пей – похлопал его Иван Макарыч – Как привыкнешь, будет питься водой.

Говорили они долго. Иван Макарыч о житье своем, Андрей об училище, Николай о себе помалкивал, только вопросы задавал. Игорек сонно сидел на табурете, иногда одной рукой ковыряя раскрошенную картофелину, другую он продолжал держать в кармане. Когда зажгли свечи, и в оконном отражении повисло двудольное пламя, похожее на наконечники стрел от лука, который очень заинтересовал Игоря, но он боялся спросить разрешения встать и хотя бы потрогать лук, его отправили за печку спать, вручив закатанное одеяло, пахнущее каким-то животным. Иван Макарыч, придерживал трепыхающуюся свечу, положил ему в ноги коричневую шкуру, и запах зверя усилился. Новоприобретенный дед обернулся, пожелать ему доброй ночи, и Игорьку показалось, что в свете свечи у его тени выступили крылья и клюв. Игорёк закутался в старое одеяло с головой, в три раза обернув вокруг себя. Птица не волчок, а тень страшная.

Андрей и Иван Макарыч остались задушевно сидеть за столом, Иван Макарыч в позе генерала, выставив грудь аршином, орудовал сморщенным огурцом, как учительской указкой, пытаясь привести тяжеловесные доказательства к смутному предмету их спора. Николай пошел покурить, проветриться.

На улице он облокотился о перила крыльца, чувствуя в голове легкий дурман от выпитого настоя. Папироса холодом обдала губы, даже курить расхотелось, тем более, что спичка чиркала вхолостую, и мерзли руки. Уж август, зябко сжал он ладони, быстро иневеет его жатвенный венец, осень мчится рьяно на багряных санях и издалека шлет поцелуи. Зарев-зарев август, сошел с крыльца Николай, зори холодные, вечера тихие, птицы перелетные, серп один бродит среди озимых, всех выкосил, а эти не взошли еще, взойдут, как знать, весной, если перезимуют. Спасаясь от холода, Николай побрел по двору. Беспорядочное минное поле, запнулся о чурбан он, выругавшись и успев вытянуть руки на металлическую проржавевшую бочку. За оградой тянулась заросшая тропинка, и Николай решил пойти туда, прогуляться, подернутым копчеными деревяшками воздухом подышать, подумать, наконец, о том, что ему делать.

Зачем приехал – не складывалось, но и обратно возвращаться так нельзя. Нельзя, нахмурился он. Убрать двор, да привести хозяйство к уму, оставить деду денег. Денег… Желание курить вернулось. Денег на одного-то нет, с гадким чувством подумал Николай, протаптывая ход в высокой траве. Соседские дома чернели провалами в окнах. Спят, наверное, уже все, размышлял Николай, вдыхая и выдыхая дым, ни одной свечки на подоконнике, странно, да с другой стороны что в деревне делать, стемнело и спать лег, даже в карты за самогоном мужикам не перекинуться, уж не тот возраст. Николай то в свое армейское покрутил этот штурвал фортуны, бывало и выигрывал, а бывало и просыпался дырявый, вместо головы картечь и грохот гранатомета. Лихие времена. А после один остался самогон. Николай один. Игорь один. И втроем они ничего не могли сообразить. Николай поежился от тишины. Как-то далеко ушел он от дома, впереди уже лес, ограды вот еще… Другие дома? Он подошел ближе. Металлолом какой-то. Нет. Кресты. Ржавые палки крестов торчали из земли, вдоль рядками ютились могилы. Одни даты, без фотографий, но чьи?

Николай огляделся. За ним перекошенными лицами наличников взирали пустые, без сомнения все пустые избы. Кроме двух. Не осталось никого в деревне – дошло до Николая. Вот они жители, за оградой спят. “Сколько надо нас” всплыли слова деда. Ну и не соврал дед, почему так тревожно только внутри стало. Подползал к его ботинкам белесый, слепой туман. Туман, который подаст, протянет тебе руку, а чья она, выплывет из молочной мглы, ты никогда не увидишь. Не узнаешь. От неожиданности Николай выронил из пальцев папиросу. Загасился дымок в сырой ночной траве.

За оградой стояли призраки. Не соседей Ивана Макарыча, нет, отступая, с маниакальной улыбкой узнал Николай, не они. Раны рваные, глаза при жизни не живые, вываливаются из глазниц. Осколочные ранения, пулевые. Торчат форменные лоскуты наружу, нашивки части. Руки протягивают размягчившиеся, трупные, грязь виднеется под ногтями. Грязь земли окопа, в котором сами они себе рыли могилу. Рты, поползшие к выбросу крика.

Не говорите! Схватился за голову Николай. Не кричите, миленькие! Умолял он, опускаясь на колени. Не выдержу. Меня да, забил он рукой в грудь, меня заберите, бесплотные тела окружали его хороводом. Закружили рядом. Сырость вечера выступила каплями у Николая на лбу. Я не враг вам, убеждал он, я братом вам после смерти стану. Не сердитесь, не серчайте, сгибался он под взглядами пустых призрачных глаз, слюна брызгала с онемевших губ, а глаза Николая, зеленые, ширились, как воздушные, надувающиеся шары. Окружили, взяли в кольцо, шла по следу за ним смерть и дошла, и смотрит в зеленые глаза, пока еще живые. Мама. Мамочка!

Николай вспомнил зеленый шарик, который Пятачок нес ослику Иа на день рождения в мультфильме про Винни Пуха. Игорь так любит этот мультфильм, отголоском сознания подумал он, так расстроился, когда шарик лопнул, а потом спрашивал, почему не показали маму пятачка. По его, Николаевской вине, никогда Игорь, маленький мальчик, не звал никого мамочкой. Они никто не звали. Не княжеское это дело.

Он поднялся с колен. Ему надо, оперся с трудом он на ногу, ему надо еще все устроить. Призрачные копии павших бойцов дышали на Николая изморосью. Дрожащими губами он повторял себе под нос, что ему все это только кажется. Он выпрямился во весь рост своей широкой фигуры, призраки налетали, жаля холодом, но Николай побежал. Побежал назад, спотыкаясь, Нет, не достанете, миленькие, смеялся он. Не достанете, вы все умерли! Вы все умерли! Улыбка белела, как отражение месяца, в ночи, летела по воздуху сама по себе, и бежал за ней, едва поспевая, ее черный хозяин. Не достанете, кричал Николай в пустоту, за его спиной бледно-прозрачные тени исчезали. Не достанете, прошептал он – я сам убил вас.

Он не оглядывался. Крыльцо оказалось перед самым носом. Николай, запыхавшись, вполз внутрь. В доме было уже темно, на столе горела одинокая свеча. Андрей храпел на спальнике у стены, Иван Макарыч на кровати. Николай тихо подкрался к рюкзаку, вытянул спальник, постелил на оставшемся месте посреди комнаты. Он налил себе дрожащей рукой воды, присел за стол, жалостливо скрипнула рассохшимся деревом табуретка. Нет призраков, сказал он себе, нет мертвых за оградой, что умерли в тысячи километрах отсюда. Нет нечисти, которая хочет затянуть его в свой омут. Нет той границы, по которой мертвые возвращаются в мир живых, ее ежесекундно охраняют. Он ополоснул лицо остатками воды и загасил пальцами свечу. В отражении окна остался плясать огонек. Кто-то не спал из соседнего дома напротив.

Не спал за печью и Игорь. Он сидел в темноте, уставясь на шкуру. Игорь отпихнул ее к стене, но запах не стал доноситься меньше. Как будто это была не шкура убитого зверя. Как будто это был сам зверь.

Глава 3. Копка

– Эта гора вчера казалась мне меньше.

Платон оглядел местность. Ошибаться он не мог, у него даже были очки. Холм вырос, берега вокруг стали круче. Растрепанная Светлана, приглаживая ладошкой кудри, протянула ему бутылку с водой.

– По-моему, гора не сильно изменилась. Спросонья мне иногда кажется, что я просыпаюсь не в своей квартире – сообщила она – Странное чувство. У вас похожий эффект. Давайте, доставайте карту, составим план на сегодня.

Платон с задумчивым видом покрутил свои заметки.

– Вероятно, часто ночуете не дома – вполголоса ответил он и тверже добавил – Подобное чувство возникает у тех, кто жонглирует местами жительства. У домоседа ему было бы просто неоткуда взяться. Вероятно, является одним из затруднений утреннего пробуждения бомжей.

– Вероятно, – постучала каблуком по земле Светлана – Вы держите карту вверх ногами – она перевернула у него в руках листок – Вот так-то.

– Вот могильник – указал рассеянно на пятно Платон, не обратив внимания на конфуз, мысленно он все еще пытался наложить по памяти вчерашнее изображение горы Кулайки на сегодняшний образец, чтобы сопоставить размеры – Идем вон в ту сторону – сверился он с компасом.

– Отлично – бодро кивнула Светлана, как будто ее не пугало слово могильник – Пойдемте.

Светлана руководствовалась тем, что чем быстрее они придут на могильник, тем быстрее его покинут. Палатку они свернули комом, как будто сбегали с места преступления, спальники впихнули в рюкзаки, проверили запас воды, ее было совсем немного, но, если осмотреть мыс до обеда, потом поймать по дороге попутку, к четырем часам уже можно обедать в городе. Светлана закинула сумку на плечо, нервно оглянулась, гора возвышалась над ними на добрый метр, правда, если встать с одной стороны солнца, кажется, что это такая игра света и тени, оптическая иллюзия.

– Вам ничего сегодня не снилось? – вдруг спросил Платон.

Светлана дернулась, прикусив губу. Ей и правда сегодня виделся неприятный сон, отчасти поэтому она и хотела убраться с горы подальше, пусть лучше будет при свете дня могильник, да и даже она знает, что это на деле обычный земляной курган, а не склеп, где живьем захоронена невеста. Почему ей в голову пришла невеста? Ей снились змеи. Обвивающие, скользкие, холодные, как чужие, совершенно незнакомые руки, сжимались на горле, обвивая в кольцо. Нет, ее еще рано хоронить.