Алёна Константинова – Кулайский клад (страница 5)

– Вижу, вижу – с хитрой улыбкой протянул Иван Макарыч, разглядывая ребенка – И имя снова какое, княжеское.

– Это мать наша выбирала – рублено открестился Николай.

– Помню, помню – почесал подбородок Иван Макарыч, на краешек табуретки присаживаясь – «Будут у меня дети князьями» любила говаривать она. Тебя вот, Андрей, в честь Андрея Боголюбского назвала, а тебя, Николай…

– Прокляла она нас – мрачно ответил Николай – Имена княжеские, да только судьба у этих князей плохая. Правда, один в палатах всё-таки успел пожить – пренебрежительно покосился он на Андрея.

– А меня хотели Алешей назвать – не купился на его взгляд Андрей – Тетки рассказывали, я вылитый Алеша Попович родился, богатырь, вихры желтые, щеки красные, на подвиги горазд. Верить в приметы нас образование не обязывает – понизил он тон, нагнувшись к брату – Человек свою судьбу поступками кует, а не именем.

– Вера, Андрюша, она нужна – ответил добродушно Иван Макарыч, видимо, на слух он не жаловался – Как же без веры? Я вот в свою землю верю, в народ свой. Дядя твой, Игорек, старый селькуп. Но не в том смысле, что старый – усмехнулся он – Я годам своим воли не даю. Селькупы – это народ старый, коренной. У нас и свой князец был, Воня. В веке шестнадцатом воевали мы с кетами под ним против московичей. Не хотел Воня ясак платить русским, даже с Кучумом дела водил, а он то! Потомок Чингисхана! – дед поднял сакрально палец в потолок – Но не помогло, не помогло – вздох тяжёлый, смиренный – Большое поглощает малое. Поработили нас русичи, и так вот предки мои стали русскими. Посеребрили звоном монеты племенам, и те сами охотно перебежали. Развитой капитализм. А к кому мы в итоге ближе я и сам не знаю.

– Ты, дед Иван, в перепись селькупов вставал? – устало спросил Николай.

– А для чего ита? – лукаво ухмыльнулся Иван Макарыч – Я в душе селькуп. Отец мой был селькуп. Всегда жили мы тут. Не моя вина, что меня никто не переписывает.

– Ну тогда я в душе Чингисхан – обрубил Николай – Малочисленные народы все под опись идут, чтобы их в музее повесили.

– А не надо меня вешать – встрепенулся Иван Макарыч – Пропись эта ваша городская мне до чего? Отсчитываете, когда мы исчезнем? Так мы и так исчезнем, вы и не заметите.

– Не кипятись, Иван Макарыч, – успокоил его Андрей – Это же для сохранения культуры.

– Какой культуры! – обиженно пристукнул кружкой Иван Макарыч – Лучше бы дорогу нам в деревню проложили, не пройти не проехать, гостей не дозовешься.

– А сколько вас в деревне? – осторожно уточнил Андрей – Мы, пока шли, никого не видели.

– Сколько надо нас! – ответил воинственно Иван Макарыч – Пока живем, живем.

– Да никуда вы не исчезаете – поболтал кружкой Николай – Гураны произошли от смешения с бурятами и монголами, а потом смешались с русскими. Тунгусы растворились в чертах восточных славян. Русские – это никакой не древний, а современный народ. Твои потомки селькупы уже, наверное, шикуют в столичных регионах. Не попрешь против прогресса, дед Иван. В бетонных стенах охотнику и рыболову только застрелиться, да на крючок повеситься. Всяко лучше, по-моему, висеть в музее – вздохнул он многозначительно – Ситуация.

– Этнос поглощения, современный твой народ, вот кто – хмыкнул Иван Макарыч – Большое съедает малое. А у нас знаешь, как раньше верили, чтобы границу перейти? Проходит человек через рот животного-духа, пережевывается им и приобретает облик существа потустороннего мира, а заодно и черты поглотившего его духа – Иван Макарыч нахмурил старческое лицо – Так вот попадали в мир мертвых. Мы может и вызываем несварение в теле поглотившей нас культуры, потому что Русь не наш дух-предок, но судьба наша ясна, вся моя народность ходит за границей живого бытия – направил он вопрошающий взгляд на Николая и Андрея – А кто ваш дух-предок, кто вас поглотит, когда время умирать придет? Не знаете, русичи, а? Вот ваш современный выдуманный народ, переварил чужие культуры, но из гордости не желает признавать их своими, но и не понимает, что своей то не обрел. А нам ходи среди мертвого.

– А твой то кто дух-предок, а дед? – усмехнулся Николай.

– Селькупы происходят от животных. От бобров, от рыб. И тотемы птиц были. У каждого племени свой дух.

– А люди вообще произошли от обезьян. Знаешь, Иван Макарыч, – деловито ответил Николай, отхлебнув чаю – А теперь мне понятно, почему человеком периодически овладевает какое-то животное. Только не ясно, если оно в твоем понимании мертво, то как в мир живых потом возвращается.

– Потому что граница между мирами бывает открыта, Коля. Живой человек туда может забрести, а мертвый вернуться.

– Знаю я такую границу, дядька – хмарью ответил Николай – По периметру всей страны тянется. Что до культуры – швыркнул он – Ты не подумай, я без намеков. Когда у тебя престарелый родственник в квартирке своей живет, кажется богатств он собрал там ну немерено, особенно в детстве так кажется, книжки там всякие, патефоны-граммофоны, радио с фарфором и ковры заморские, а как начинаешь разбирать потом наследство, оказывается это одно барахло, потому что со временем стало никому не нужно. Под патефон надо плясать, когда пластинка его играет, а не успел, так и не сиди на него не смотри.

– И что же, – глянул Иван Макарыч – Выбросить меня что ли?

– А давайте-ка ужинать – встрял Андрей – Чай не день уже, голод подкрадывается. Мы из города тебе соленьев, Иван Макарыч, навезли, это еще тетя Нина давала, огурцы ее знаменитые…

Андрей остался помогать с ужином, а Николай вышел за порог. Дурная вышла встреча, думал он, зачем со старым человеком начал спорить? Ну, хочет жить он и умереть селькупом, его воля, коли не мешает никому. Николай чиркнул спичками, зажег папиросу, пожевал во рту, оглядывая покосившиеся домики, плывущие в вечернем тумане. Нет тут ничего, с досадой наблюдал Николай, а он-то на иное рассчитывал. На сбитую светлую деревеньку с наличниками. Огород, соседей, детей, колесящих по дорогам на велосипедах. Куриц, снующих за зернами по двору. А вокруг тишина, лишь из трубы напротив выползает удушливый дым – последняя надежда, что в деревне еще есть люди. Николаю от него или от чего еще сделалось дышать тяжко. Такая же безмолвная тишина у рвов окопа за секунду до… Вот сейчас через вату в ушах прорвется, прорвется…И треск и свист, и крик, и гурьба, кто куда. А все не прорывается. Растянутая тишина, давящая на уши. Может он оглох на службе, а все окружающие голоса у него просто в голове? Лицо Николая дергалось до спазматической боли, пока пальцы не опалила истлевшая папироса. Он бросил ее на землю, придавил, и скрылся в доме, бредя на человеческие голоса.

– А ложки у тебя, дядь, где? – гоношился Андрей у плиты, снимая котелок с размятой картошкой.

Николай взглянул на Игорька о котором привычно забыл. Тот казалось не двигался со своей табуретки, разглядывал стены, засунув одну руку в карман, другая безвольно свисала.

– Есть хочешь?

Игорь покачал головой, продолжая скользить взглядом по углам дедовского дома, туда и обратно. И сколько он так уже смотрит, подумалось Николаю, когда он взглянул на стены. Дом Ивана Макарыча, в общем-то, был добротный, раз так долго простоял, брус кое-где почернел, пахло влажностью, но больше от того, что дом был частично вкопан в землю, а не от плесени. Пыль только эта на подоконниках, двигал взглядом Николай, и горшок с фиалками, головы повесили у самой рамы, фиолетовая скорбь на надгробии промозглого окна. А вот посмотреть и правда было на что, не дом, а музей. У порога деревянная кадка, на крючке старая сеть из крапивы, на самой большой стене на видном месте крючковатая острога и большой лук с перистым наконечником. Николай подошел поближе, рассмотреть необычное оружие.

– А, лук мой – заметил с довольной улыбкой Иван Макарыч – Как, хорош? Прапрапрадеда моего. Хорошо сохранился. Наконечник смотри какой, трехлопастный, как ракета, на открытом пространстве мало поможет, а вот в лесу – дед зашел за спину Николаю – В лесу замертво обездвиживает жертву. Ни лось, ни человек не сбежит.

Николай рассмотрел весомый бронзовый наконечник, и правда похожий по форме на ракету, да, сейчас таких не делают, отстраненно подумал он, вспоминая холод автомата.

– Завтра на берег сходим – обратился Иван Макарыч к Игорю – Покажу вам тут все, удочки выдам, у нас на реке клев хороший.

За стол сели. За окном вечерело. В средокрестие маленького окошка заглядывал месяц, повиснув в петле, разросшейся у крыши березы. От чугунка с картошкой валил пар и горячий запах сытного ужина. Дед достал постные лепешки и вяленую рыбу. Андрей достал из дорожного баула банку огурцов, шпроты и грибы.

– Может закоптим улов то – подмигнул Иван Макарыч Игорьку, протягивая ему вяленого налима.

– А что, наш дорогой Иван Макарыч, – встал над столом Андрей, раскладывая по тарелкам черный хлеб – Есть у тебя в тереме водица, чтоб мне молодцом уродиться, а? За встречу то, водки бы?

Иван Макарыч понимающе усмехнулся, подтянул из-за печи свечную вязанку и стеклянную бутыль.

– Водки не имеем, но жалуйте, пожалуйста, домашний настой из можжевельника.

Николай и Андрей в душе огорчились, но лица держали.

– А давай и можжевельник – махнул рукой Андрей, памятуя лекарственный вкус во рту, оставшийся от чая – А молоко у тебя, дед Вань, можжевеловое тоже? На утро то – усмехнулся он.