Алёна Константинова – Кулайский клад (страница 4)

Он перевел взгляд в перед автобуса. За три сиденья от него тряслись его брат Николай и сын Николая Игорек. Как они все вошли в автобус места были, но стоило Андрею плюхнуться на сиденье у окошка, Николай тяжелым шагом прошел к дальним сидениям, пестуя перед собой Игорька невидимым поводком. Андрей не обижался. Хорошо думал он, хорошо выбраться из, закрутившегося в первосентябрьскую карусель, города, вихрь которой сминает последние недели лета в неудачно нарисованный пейзажный эскиз. А Андрей хотел бы полюбоваться взаправдишной природой. В Томске он последний раз был еще маленьким. Эх, вот это удаль была, и рыбалка, и босые ноги по крапиве, ай-ай, да и на крапиву все равно смех. И Николай тогда был не Николаем, а Колькой, и не меньше Андрея улыбался. А потом судьба-развилка размотала, разменяла лето в дедовском доме для Андрея на, завлекающую улыбкой шапито, Москву, а для Николая – на армейскую службу где-то за Уралом. Он оттуда сначала письма матери слал, а потом пропал, только когда с войны вернулся, они о нем и узнали. О нем узнали, а самого Николая – нет. Больно было тогда Андрею, привыкшему к задорной улыбке, растягивать при Николае губы, смеяться, как будто перед ним официальный орган государственного аппарата при котором ни-ни, как мама учила, вести себя нужно строго и правильно. В общем Николай стал казенной бумажкой, которую пытался выбить в соцучреждениях, чтобы как-то построить себе малоквадратное гнездо на подточенном дереве жилищного вопроса. Бумажка эта дряхлела на глазах, и однажды совсем рассыпалась в пальцах какого-то недовольного работника, который о войне последний раз слышал во дворе дома, за квадратным выступом неизвестного сооружения детской площадки, сжимая в пальцах импровизированного Макарова и пряча от противника школярские колени.

Мотало Николая где-то, мотало, пока Андрей с переменным успехом учился, и снова встретились они, когда Андрей уже выучился в театральном училище губы с поводом и без повода растягивать, и каменное царевское выражение при любом субъекте уже не государства, а федерации держать. При грозной, не вписывающейся в геометрию социального чертежа, фигуре Николая обнаружился Игорек. «Сын» представил его Николай.

Андрей от счастья накупил племяннику машинок и сладостей, на что тут же получил от брата взбучку. Негоже, дескать, сулить смладу символы чревоугодия и капитализма, так вот оно все и воспитывается, от маленького грузовика до московского буржуа с костью фазана в зубах. Стояла, видимо, давно уже эта кость у Николая поперек горла при виде беззаботных юнцов, летящих на всех порах на учебу, на свидания, на прогулки, не обремененных долгом, потому что выпало им в другое время опериться. И Андрей, видимо, фазаньей костью стоял. Машинки Игорька быстро куда-то исчезли, и всем вскоре стало понятно, что Игорек будет воспитываться на лебеде, муштре и крановой воде, которые закаляли дух его отца в окопе сражений. Николай готовил его к «войне против всех», чаянно надеясь, что Игорек-то, в отличие от него, эту войну выиграет. И главным кнутом в этом воспитании было периодическое полное игнорирование ребенка, дабы показать ему, что в мире этом ты никто, и заслуги твои никто не оценит, а замечать тебя будут только, когда станешь прямолинейно полезен.

А Андрей все равно от своей натуры не отступал. Он подмигивал сейчас из-за сидений Игорьку не из жалости, а просто потому что настроение хорошее, день солнечный, а впереди приключение в дедовской деревне. Ох, Игорек еще и не представляет, там и игрушек тебе не надо, раздолье чудес по берегам Иртыша, природные дары, веселье в чистом виде.

– Дальше не едет – завис над Андреем Николай – Здесь выйдем.

Андрей спрыгнул с лесенки автобуса, подал руку Игорю, чтобы тот не упал с высокого выступа. Николай с безрадостным видом созерцал открывшиеся окрестности. Высадили их почти посреди леса, и если бы не указатель до села, бродить бы им среди берез, как в старой сказке, пока колобок не прикатится.

– Вон в ту сторону.

Андрей весело закинул куртку на плечо и, вдыхая свежесть дневного полудня, смешаннную с запахами нагретого сорника, крапивой да марью, пошел широкой походкой по тропинке от указателя. Игорь тащился между ними, бросая тревожные взгляды по сторонам. Читать он умел и указатель прочёл, но книжки читал украдкой по ночам, чтобы отец не отобрал. Сказки всякие, а там то волчок, то медведь в лесу, и ночью так бывало не по себе, что приходилось в три раза обернуть кругом одеяло, чтобы волк не пролез. А тут лес открытый, зачем они сами к зверю идут?

– Вот дядя обрадуется – представил Андрей, широко улыбаясь – Неожиданные гости. Как его предупредишь то? Ни телефона, ни телеграмм. Голубиной почтой? – расхохотался он – Да, Иван Макарыч наверняка обрадуется. Столько лет племяннички не навещали, а ведь каждое лето звал, не заскучал, не осиротел ли там?

– Не умер ли? – отозвался глухо Николай – В деревне человек под сорок, да никто в город не ездит, весть не донесет.

– Типун тебе на язык, Николаша! – рассмеялся Андрей – Сколько дядьке то сейчас, лет за семьдесят? Для деревенской жизни все равно что пионер. Корешки себе заваривают, да на воздухе каждый день.

– И без больницы.

– А для чего здоровому человеку больница? На остальных здоровыми бациллами подышать? Если б это вот так работало.

– Мать лучше нашу помяни. Таблетки не признавала, врачей не уважала, и в могиле сколько пылится уже лежит? А все давление – Николай смотрел под ноги хмуро – Начнешь таблетки вовремя пить, в один распрекрасный день не шарахнет.

– А я, знаешь, тоже противник медицины – козырнул Андрей ухваченной метелкой гречихи – Оно вот здесь – указал он на висок – Все твое здоровье. Ты бы, Николаша, усы к щекам подтянул – посетовал он – А то как безрадостный домовой с хутора, которому по углам ночами пыль приходиться грызть.

Андрей сказал это беззлобно и бесхитростно, желая вовлечь Николая в светлый мир, который брату почему-то был недоступен. Николай ничего не ответил, только усы оправил нервным, трясущимся жестом.

Прошли они мимо леска, испили воды из холодного ручья, запутавшегося в канаве меж трав. Дорога совсем испортилась, глина да камни, и видно было, что на машине сюда не проехать, а когда дома деревни показались, уже солнце палило золотой лучиной высоко в небосводе.

– Ты дом помнишь? – нервно спросил Николай, желая и оттягивая встречу.

– А как же – Андрей уверенно шел по дороге – Вон те белые окошки. Гляди, и дымок к приходу гостей по трубе спускается.

Втроем они ступили во владение деревни, осматриваясь в тишине. Закисшая в корнях осота и ползучего пырея, деревня спала, только из двух деревянных домов одиноким сходом пепла струился серый дух. Покосившиеся гармони заборов пели, шатаясь от ветра, истертые дождями и снегом крыши шептали по ночам лесные сплетни. Перед покатым домом Ивана Макарыча туман клочками застрял в репейнике, клевере и прочем колючем и пушистом травяном сборе, как будто занавески из тли. С краю участка стояла деревянная будка туалета, у крыльца, неровно скрещенные, лежали два полена, а за домом разрослись дикие кусты высохшей малины. Ощущение было, что здесь давно никто не живет.

– Стучи – произнес Николай в студёную тишину.

Андрей залихватски занес крупный кулак. Игорь съежился, вжавшись в подгнившие перила, Николай стоял неотесанным прямым и широким столбом, из каких получаются отличные крышки для погребального ложа.

– Савельич, ты? – раздалось спустя две минуты шебуршение из-за двери – Чего, опять прихватило? Не режут тебя уже, не режут! Все прошло.

Дверь распахнулась, и на пороге появился обеспокоенный Иван Макарыч, весьма опрятный старичок в ватном пальтишке и высоких сапогах, вылитый поджарый боровик, который, как с иллюстрации ботанической энциклопедии, поджидает в молодой траве. Андрей, обнаружив дядю в добром здравии, заулыбался пухлыми губами.

– Андрюша! – Иван Макарыч смотрел то на одного, то на другого, глянул им за спины, успокоился – Неуж?! Николай! Ай, голубчики, неужели до дядьки добрались? Да как же это вы в такую даль доехали? Заходите, заходите – махнул он тонкой рукой – Чаю сейчас поставим. Вы с дороги то умаялись – он прихватил с крыльца два последних чурбана и спешно зашёл в сени.

Андрей похлопал Ивана Макарыча по спине и бросился помогать с котелком на белокаменной печи. Вытряхнул с ходу из ковша какие-то опилки, выпотрошил старую золу из подпечка, налил воду. Николай молча показал Игорю на табуретку, где тот, опустив на колени руки, сгорбился, сам присел у входа, тяжело опустил голову, протер рукавом со стола пыль, в доме пахло остывшей баней и сыростью.

– А я-то вас за Савельича принял – рассмеялся Иван Макарыч – Он последние два дня недонеможит – лицо деда сделалось серьезным – Да вам это ни к чему, ребятки, ни к чему – он подвинул на стол глиняные чашки – Чай вот с прошлогодним сбором, на шишках. Хороший чай.

Пар от кружек медленно заворачивался в гибкие колечки. На крепкий традиционный чай это, конечно, не походило, в можжевеловом настое плавали раздобревшие от кипятка листья смородины и малины.

– А это вот знакомься, Иван Макарыч, твой внучатый племянник, Игорь Николаевич – представил с гордостью Андрей, щеки Игорька залились калиновым румянцем.