Алёна Константинова – Кулайский клад (страница 3)

– Не спится?

Платон вздрогнул, подбородок у него больно дернулся, клацнув зубами, сердце ухнуло, как будто он планировал по воздуху на подвесных качелях. Ууух.

– Зачем вы подкрадываетесь? – хотел спросить Платон грубо, но вышло затравленно.

– Я не подкрадывалась, вы просто задумались. Мне вот тоже не спится – Светлана натянула потуже рукава шерстяной кофты – Неспокойно как-то всегда в лесу. Мне дед рассказывал, что охотника тайга ночью подчиняет. Сам не свой он становится, хотя с виду разумный человек. От этого и жутковато стало.

– Пришли меня проверить? Не превратился ли я уже в нечисть?

Светлане хотелось стукнуть Платона кулаком.

– Вы так не шутите, мы в лесу все-таки. Давайте, может, идолов кулайских из бересты вырежем? Они нас защищать будут.

Глаза Платона недобро блеснули в желтом свете фонарика.

– А вы уверены, что защищать? – с ухмылкой спросил он – Им жертвы приносили, но откуда вы знаете, что их вырезали как оберег, а не вызывали, как хтонический субъект для умерщвления своих врагов в этой глуши? – он окинул взглядом черные тополя – Оно вот как интересно получается, зверь для древнего человека друг, и пушнина, мясо, а проиграешь бой, зверь сам тебя умертвит.

– Красиво – перевела тему Светлана, подняв голову к небу – Смотрите, как здесь звезд много, как встарь. А вот Большая медведица.

Платон задрал голову. Над ними парила звездная карта. Космические чернила проступали отчетливо, и угловатые звери скалились, скакали, бегали по небесному чернозему – отражению земли. Вдали от города светят звезды особенно ярко, но сейчас, казалось, они вонзали свой серебряный отблеск, как драгоценные камни в оправу, в зрачки Светланы и Платона, а свет лился в сосуды их души. Небо говорило, и слово его было прекрасно.

– А вы знали, что раньше Большая Медведица называлась созвездием Лося?

– Нет – удивилась Светлана.

– Да – перекинул в руке камешек Платон – В двадцатых годах прошлого столетия. Не везде, но здесь точно. В этих землях у охотников было преимущественно два культа, лося и медведя. Видите? – указал он наверх – Как будто эти вот звезды – ноги лося, и его догоняет охотник. Культ лося был еще со времен волосовцев. Это получается…Третий-четвертый век до нашей эры. В их ритуальном кладе нашли булавку с лосиной головой и прочие предметы культа.

Светлана пыталась разглядеть в медведице новый рисунок, но ковш не выходил у нее из головы.

– А Большая медведица привычней, чем лось – улыбнулась она – Может поэтому не прижилось.

– А мне кажется, хорошо знать другие названия – ответил Платон – Все рядом с нами не то, чем кажется. Кулайская гора не гора, а холм, и клад кулайцев не клад в нашем понимании, а культовое место. Так вот и полезно знать, что у привычного может быть и другое название и другая история, и взгляд на эти явления, от нашего отличающийся. Вот вы знаете, что Платон это не настоящее имя философа? – не выдержал он – Да-да, это всего лишь прозвище. Согласно Диогену Лаэртскому Платон получил его от своего учителя гимнастики. За широту плеч – Платон невнятно кашлянул – И крепкое телосложение. Однако, теперь все верят, что он Платон.

– Хотите я вам тоже прозвище дам? – окинула его взглядом Светлана.

– Премного откажусь. И вообще – поежился Платон – Надо было нам лучше в город вернуться.

– В городе такого не увидишь – поддела Светлана, страх ее отступил, она втайне обрадовалась безрассудному решению остаться на ночь вдали от цивилизации.

– Я и за городом такого не видел – ответил Платон сумрачно – Наверное, погода для звезд благополучная. А что вы там увидели сегодня?

Светлана насторожилась, прикидывая, ответить ей правду или отшутиться. Под огромным ночником она чувствовала себя маленькой, незначительной, вдруг узрев, что звездные кристаллы не как обычно просачиваются сквозь марлю света электрических фонарей, витрин, окон и фар, а смотрят на нее необычайно ярким сиянием, просвечивают насквозь как будто рентгеном.

– Не увидела, а услышала – честно ответила Светлана – Смех детей. Хотя никаких детей то вокруг не нашлось. Странно – она пожала плечами со смешком, успокаивая сама себя.

Платона честность не растрогала.

– Это ваше гормональное желание завести ребенка – сухо ответил он – У женщины приходит возраст, когда гормоны диктуют ей соответствующие желания, а она подчиняется, вот дети ей везде и мерещатся, а потом они не нужными ей становятся.

– Вовсе это не гормональное! – обиделась Светлана – Больно много вы знаете о женских гормонах для мужчины – попробовала уколоть она.

– Это наука – Платон пожал плечами – Все загадки требуют исследований. Вот вам кажется, что вы любимая доченька – поковырял он дырку в свитере – А на самом деле вы объект воплощенного инстинкта. Рождение, страх, инстинкт выживания. Генетически заложенный код, которые передают поколения. Вот кукушка привлекает партнера и никак не заткнется – кинул он камешком в серого самца – Мы уже далеко ушли от бронзового века, и в отличие от кулайцев не должны бояться пещерных медведей или тайги, но мы находим новых врагов и продолжаем завещанную “войну против всех”, потому что поддаемся инстинкту.

Светлана обратила внимание на кукушку.

– Июль уже давно прошел – заметила она, поежившись от холода – Поздно поет, сбой пошел в вашем инстинкте.

– М-м, да – покосился туда же Платон – А вот это признаю, странно.

–А что вы все-таки хотите здесь выкопать? – поинтересовалась Светлана – Кулайская культура, от нее ведь одни бронзовые фигурки остались.

Она произнесла это довольно уверенно, хотя пролистать музейный каталог успела впопыхах, просто чтобы не прослыть легкомысленной городской девчонкой, грузная кураторша и так с пренебрежением смотрела на ее задорно-висячие сережки и новые ботильоны. Ну и что, что вас знания к земле клонят, участливо тогда подумала Светлана, а я на диете, каталога будет достаточно.

– Вот – Платон развернул серую распечатку – Вот такое ажурное литье осталось. Видите, какая тонкая работа, и символы немного рассказывают нам, как понимали мир кулайцы. Но найти я здесь хотел не их, а остатки керамики. Если сравнить их с керамикой других периодов, можно установить точное время происхождения кулайской культуры. Этот вопрос еще подвешен.

– А загадки этих фигурок? – покрутила распечатку Светлана – Их вы не хотите решить?

– Светлана, я расцениваю шансы разумно. Вопрос зооморфных фигурок подвешен навечно.

– Почему?

– Вы слишком далеки от науки, чтобы понять.

– А вы объясните.

Платон вздохнул.

– Потому что эти вот тени, – указал он на зооморфные изображения лосей и птиц – Которые мы видим на стенах пещеры – он посмотрел на Светлану как бы с намеком, но намек пропал всуе – Вне пещеры могли быть как лесными духами, так и мутировавшим лосем с тремя головами или чучелом на голове шамана во время жертвоприношений. Мы может из этой пещеры вышли, но вокруг уже ничего не осталось. Остается довольствоваться тенями. Но у нас, людей современных – со скупой улыбкой указал он на фонарь – Стало больше источников света. И никто больше не пользуется костром. Может, оно и к лучшему. В костре тени, от костра тени, и не разберешься какие из них правдивы. Современность старается отсеять лишнее, а в мироздании слишком много щелей, через которые происходит утечка прошлого. С одной стороны оно выливается к нам, сюда, а с другой…

– С другой? – подалась вперед Светлана.

– С другой – помедлил Платон, что-то обдумывая – Утекает туда, откуда все начинается, и где все кончается. И с той стороны оно, пожалуй, может влиять на будущее. В обратном порядке.

– А как это? – распахнула глаза Светлана.

– А об этом, вы, и подумайте, пока тут сидите – поднялся Платон – Вам, погляжу, не спится, вот и покарулите.

Светлана растерянная от такой наглости посмотрела в сутулую спину Платона, а потом перевела взгляд на небо.

– Вот это лось! – кинула в звездную степь камешек она.

Глава 2. Прибытие

Живописны августовские берега Приобья. Лес стоит копьями. Небо ровное, глянцевое, прохладное. Земля плодородная и черная. Перестают только вокруг петь птицы, улетают, остается одна сиплая рвань и нечеловеческий гогот. Но в просторе таком и они звучат песней, разнесет на волны воздушные, и уже не скажешь, что крик был жуткий. По частям если его слушать, он и не крик вовсе, а безвременное эхо.

Так думал Андрей, пока добирались до дедовской деревни. Дядя их, Иван Макарыч, с теплотой подумал он, далеко вон как забрался, в глухое поселение у устья Иртыша. Как все его предки там жили, так и Иван Макарыч живет, поддерживает старый уклад. Зато природа вокруг какая. Тайга, лес, как в былинах, корнями в древность уходит. А воздух, наверное, Андрей с досадой потянул формальдегидный шлак Томска, не в угоду этому.

Автобус лениво протаскивал их по улицам. Проплывали дома, дороги, солнце слепило в мутное окно из пыли. Дачники уже не бежали с рюкзаками на электрички, наоборот, возвращались с ведрами не спеша, деловито, зная, что бежать уже некуда, сезон заканчивается, а вместе с ним и бодрая копка картошки, борьба с морковной ботвой, вечерними комарами и мыслью, как не вовремя все время заканчивается в бочке вода. Вечера такие становятся уютными, закаты розовыми, месяц светит хрустальный, копчёный деготь от шпал вдыхается романтически. Хорошие вечера, почти подмосковные, как из песни, а не из недр лукоморья за МКАДом. Там, в подмосковье, вечера тихи и упоительны, не поспоришь, но пытался Андрей как-то туда к другу на дачу добраться, так и застрял где-то между цивилизацией и церквями Ярославля и Владимира. Там тоже на иконы придешь посмотреть – провалишься в Русь, а выйдешь, не в Русь, но тоже куда-то провалишься. То в лужу, то в талый грязный сугроб, то в канаву вместо дороги, а то и вовсе в иное какое безвременье. В поэме Введенского вот есть наглядный пример. Как начинается сцена «Петров в военном платье», география действия обозначена затейливо – «Уральская местность. Ад». С одной стороны понять ее просто, с другой иносказательность автора дает усомниться в том, что мы еще в России. Вот и Андрей иногда сомневался.