Алёна Константинова – Кулайский клад (страница 2)

Машина довезла их до реки, а до места подразумевалось идти пешком. Светлана, дрожа кудряшками, любовалась окрестностями, а Платон любовался своим новеньким набором инструментов для раскопок. В рамках приемки товара его бы вряд ли оценили, но для Платона заскорузлая лопата из гаража соседа Бориса Прольды и кисть, унесенная под покровом дневной панамки, натянутой на глаза Машке из художественного училища, были вполне себе в новинку. Как и действия, которые нужно было с ними проделать. В жизни Платон был скорее теоретик, чем практик, а жизнь еще та наука.

Час спустя перед ними и гора. Сердце у Платона забилось сильнее, сказался крутой подъем на холм. Светлана дышала ему в спину, да так сильно, точно мастиф, Платон резко обернулся, чувствуя подступающую тошноту. Он растерянно огляделся. Светлана, торопясь, но осторожно поднималась в своих неудобных ботинках по холму, метрах в пятистах от него. Платон провел рукой по затылку, где отчетливо ощущал чье-то дыхание, на ладонь взглянуть почему-то побоялся, только недовольно посмотрел на Светлану. В вышине заголосила птица. Не все перелетные улетели медленно, подумалось Платону, меланхолически он уставился в небо, пытаясь найти пернатый след, но небо было прозрачно-серым, безоблачным, безликим. Осенним. Хотелось присоединиться к птичьему косяку и улететь от бурды красок подальше на юг.

– Фух – отдуваясь, Светлана наконец, подошла – Ну и забрались.

Они уставились на гору Кулайку, хотя это и не гора была вовсе, а типичный для среднего Приобья вытянутый узкий холм, омываемый левым притоком Оби – Чаей. Река подмывала уступ холма, образовав высокий речной яр, поэтому отсюда хорошо просматривались окрестности. Ими и продолжала любоваться Светлана, пока Платон сосредоточенно пытался увидеть в ландшафте карту древней местности. В железном веке гора должна была выглядеть внушительной, подпирать величественной макушкой небо, довлея над остальными равнинами. Потому то она и стала культовым местом, все большое внушает величие, пока маленькие речушки не размыли крутой склон, разрушив приступы мыса. Что же творит с нами время, в несвойственной для себя ностальгической манере, подумал Платон. Сейчас гора выглядела как почти ровный треугольный спил старого дерева или камня, из которого хаотично торчали голые черные ветки, вперемешку с белыми стволами берез, позеленными хвоей, как выкинутой со дна тиной. Деревья отражались в стальном тазу реки. Платон склонил голову в бок, увидев в этом пейзаже некую раздвоенность. Деревья бы росли целиком из глади, если бы не жухло-желтый берег, разделяющий картину напополам. Двойственность тоже присуща натурам нерешительным, напомнил он сам себе и достал из рюкзака карту, не напечатанную, а нарисованную от руки со своими собственными пометками.

– Копать будем здесь – ткнул он в отмеченную точку.

– Вы и в самом деле собираетесь копать? – удивленно округлила рот Светлана – А у нас есть разрешение…

– Я вам разрешаю – бросил Платон, решительно направившись к обозначенному месту.

Светлана спорить не стала. Никого, кто мог бы их оштрафовать, вокруг не было, а если они что-нибудь найдут, материал хороший получится. Она с энтузиазмом постучала мысом ботильона по камешкам, будто подгоняя Платона в спину, по крайней мере так это оценил Платон, нервно обернувшись на нее и взглядом показывая, что ближайшие несколько часов Светлана вольна заниматься своими делами где угодно, но только не здесь. Светлана ногу убрала, но настроение это ей не испортило. С полчаса она походила по горе, понюхала отцветающие кусты шиповника, разглядывала на противоположном берегу черные тополя, заметила птицу.

– Кукушка, кукушка! – звонким девичьим голосом позвала она – Сколько мне лет жить?

Уши Светланы навострились в ожидании ответа, но кукушка смолкла, воцарилась ватная тишина.

– Молчит – рассмеялась Светлана, подняв с земли пожухлый прутик – Наверное, по делам полетела.

– Детей в гнезда подкидывать – не без яду ответил Платон.

– Ну, может – согласилась Светлана – Давайте помогу? Вы уже упарились копать, а день не солнечный, простыните.

– Подержите вот это – Платон протянул ей черенок с рогами.

– Вы слышали? – Светлана, приняв инструмент, обернулась, высматривая что-то в лесу.

– Что? – нехотя поднял от земли голову Платон.

– Смех – задумчиво ответила Светлана – Детский.

Платон ничего не слышал, о чем Светлане не потрудился сообщить, он вновь взялся за лопату. Светлана отошла на несколько метров, прислушиваясь. Детский задорный смех через паузу сменялся протяжным ржавым скрипом. Светлана старалась не отдаляться от размеченной Платоном площадки, но в душу ее закралось опасение. Наверное, где-то рядом играют дети, думалось ей, но откуда этот металлический отзвук? Чем они играют, и не опасно ли это? Вереницы берез впереди стояли парами, как марширующие пионеры, но среди них не мелькали маленькие фигурки, как бы Светлана не присматривалась, хотя смех становился громче. Заливистый, довольный. А потом вновь протяжный скрип. Светлана поняла, что он напоминал ей. Старые качели в безлюдном дворе, которые качает ветер. Холод пронзил ее изнутри. Кого всегда качает ветер в безлюдном дворе, на безлюдной детской площадке, где обычно натужное растяжение металлических мышц заглушают смех и детские выкрики. Кого?

– Светлана! – позвал ее Платон – Светлана, где вы?!

Светлана опомнилась. Она ушла гораздо дальше, чем намеревалась, и казалось готова была идти еще и еще. Стряхнув наваждение, она быстрым шагом вернулась к раскопкам, над которыми пыхтел Платон.

– Ничего – угрюмо уставился он на нее.

– Ничего – туманно повторила Светлана, пребывая мыслями где-то на тропинке вниз по склону, она не очень была удивлена пустой яме, зияющей перед Платоном.

Дыру, размером с могилу, Платон наскоро принялся закапывать ногой, не обращая внимания на то, что земля прирастает к шерсти брюк, важнее ему было вымести свое разочарование. Светлана бы может и хотела спросить, что он там хотел найти, но она имела малое представление о том, что Платон искал изначально.

– Все ведь давно выкопали – попыталась внести свой резон она.

– Угу.

– Давайте вернемся в город, а завтра приедем снова, покопаем еще…

– Вы возвращайтесь – мрачно ответил Платон, собирая инструменты – А я останусь, у меня все с собой.

– Здесь останетесь? – не смогла скрыть напряжения в голосе Светлана, у нее в голове еще звучала трель смешков – Может не надо, Платон? Холодно по ночам уже…

В заверение ее слов подкравшийся ветер закачал в низине ивовые ветлы.

– У меня палатка.

– Палатка, угм – кивнула Светлана сама себе, соображая, Платона, решила она, переубедить сейчас невозможно.

То же ощущал и Платон. К первой неудаче он был готов. Рассказывая о себе, он бы сказал, что готов к разочарованию с детства, но то ли так влиял гороскоп, то ли личные качества, иногда, карабкаясь в гору, он не знал, когда остановиться, превращал свою деятельность в Сизифов труд. Если он начал свой путь к разгадке утерянной культуры, то отступать не намеревался ни на дюйм. Это и отличало, по его мнению, ученых и археологов, может и психологов, методичное копание слоя за слоем.

Светлана потянулась к своей коричневой дорожной сумке и выудила на свет спальник.

– Я не знала, к чему готовиться, так что подготовилась ко всему – довольно сообщила она.

– У вас там и бигуди есть? – съязвил Платон – А фен спрятали в рюкзак?

– Они в гостинице остались – улыбнулась Светлана, немного жалея о том, что она не подумала и не предусмотрела, что в деле раскопок могут пригодиться бигуди – Тушенка есть – достала она из недр кожзама металлический бочонок – Голодными не останемся.

Платон махнул на нее рукой, мол делайте, как душе угодно, но желудку его, когда стемнело, угодно было половину банки тушенки съесть.

Палатку устанавливали молчаливо и нудно. Если бы у Платона была линейка, колышки бы устанавливались быстрее, но он мерил на глаз, сухой суглинок не поддавался, раздражал упрямством желудок Платона, так что тушенка хотела покинуть желудочные катакомбы перистальтики. Когда материальный мир был порабощен, Светлана и Платон, отвернувшись каждый к своему куску натянутой холстины, вписали себя в треугольник Паскаля, разбитый на одном из берегов Оби. Добраться до клада Кулайской культуры можно было лишь одним способом – раскопать, но версии о нем множились суммой всех чисел, стоящих по диагонали над последним. С этой мыслью пытался заснуть Платон, понимая, что копать придется очень глубоко.

Сон к нему не пришел. Светлана лежала неподвижно и не издавала никаких звуков, но Платон отчетливо слышал шелест сорной травы, которую трепал за ненадежным, но все же уютным контуром палатки ветер. Самец кукушки никак не мог угомониться, в ночи этот звук казался странно-раздражительным, как сигнал «осторожно» на железнодорожных путях. Разве ему не пора спать, отчаянно думал Платон, ворочаясь с боку на бок, пытаясь пристроить голову на свернутом свитере, брачный период давно закончился, кукушки перестают петь в июле, а сейчас уже август, а по погодным условиям и вовсе начало осени.

Платону надоело лежать, и он выполз наружу, спустился к берегу светящейся Чаи. Вокруг было темно. Даже по-черному темно, подумал Платон, присев. Темнота не такая, когда закрываешь глаза. Несколько лет назад ему удаляли зуб мудрости, поставили обезболивающий укол, так что неприятных ощущений не было, но когда сверло вонзилось в кость десны, Платон закрыл глаза и провалился в какой-то колодец в этой десне, темнота на несколько метров, ощущаемая прямо внутри дупла зуба. Платон ощущал ее в себе, как будто состоял на семьдесят процентов не из воды, а из вязкой бесконечной кроличьей норы, которая проснулась и отозвалась на ширк сверла. Тогда ему было страшно. Не потому что его сжимала сильная рука стоматолога в колодке кресла, не потому что не двинуться, иначе бормашина высверлит половину щеки, а может зацепит и череп, ему было страшно не вернуться, остаться наедине с ползучей темнотой в колодце, темнотой даже не своей души, а десны, в собственном теле. А потом бы врач зашил эту пустоту, оставив его в страхе приближаться, точно глазом к сверлу, к природе этого неизвестного черного элемента.