Алексей Богданов – Камневидец (страница 3)

Александр смотрел в окно. Дорога вилась между лесами, то поднимаясь на холмы, то спускаясь к озёрам. Деревья стояли стеной – высокие, древние, молчаливые. И в этой тишине было что-то…внимательное. Как будто лес смотрел на них, оценивал.

"Красиво," – прошептал он.

"Да," – кивнул дядя Миша. – "Красиво. И… живое. Лес тут не просто деревья. Он… чувствует."

Мать взглянула на него, но ничего не сказала.

Деревня Вытегра, 15:10

Деревня встретила их тишиной. Не той тишиной, что бывает в городе ночью, когда затихает движение, а особой, карельской тишиной – глубокой, насыщенной звуками, которые городской слух не улавливал сразу. Шум ветра в соснах – не просто шум, а песня, меняющая тональность. Журчание реки Вытегры, давшей имя деревне,—непросто звук воды, а речь, состоящая из тысяч переливов. Пение птиц где-то в глубине леса – не просто щебет, а разговор, полный смысла, который можно было почти понять, если очень внимательно слушать. И ещё что-то – лёгкий, едва уловимый гул, идущий от самой земли. Как будто под ногами билось огромное сердце. Деревня раскинулась на берегу озера, у подножия невысоких, но крутых холмов, поросших хвойным лесом. Дома здесь были особенными – не русские избы с резными наличниками и высокими крышами, а карельские срубы, низкие, приземистые, будто вросшие в землю, ставшие её частью. Крыши – из тёса, почерневшего от времени и дождей, покрытые мхом по краям. Окна – маленькие, глубоко посаженные, с резными наличниками, украшенными древними символами – солнцами с лучами-спиралями, волнами, деревьями жизни. Между домами – не улицы в привычном понимании, а скорее тропинки, выложенные плоскими камнями, поросшие мхом и травой. Камни эти были отполированы тысячами ног, гладкие, тёплые на ощупь даже сейчас, в прохладный день. Повсюду – поленницы дров, сложенные аккуратными штабелями, колодцы-журавли, скрипящие на ветру, маленькие огороды, где росли не только картошка и морковь, но и странные травы с серебристыми листьями, цветами необычных оттенков – синими, почти фиолетовыми, жёлтыми, как солнце. Воздух пах хвоей, влажной землёй, дымком из печных труб и чем-то ещё – свежестью озёрной воды и сладковатым ароматом цветущего вереска.

"Как будто попал в другую эпоху," – прошептал Александр, выходя из машины.

Мать кивнула, оглядываясь. "Здесь время течёт иначе. Медленнее. Глубже. Здесь ещё помнят старые обычаи."

Дядя Миша выгрузил чемоданы. "Вот, довёз. А я пойду. Работы много." Он кивнул им, сел в машину, уехал.

Они остались одни на деревенской улице. Вернее, не одни – из-за заборов, из окон на них смотрели. Пожилые женщины в платках, мужчины в рабочих одеждах, дети, замершие в игре.

"Мария Петровна, вернулась?" – окликнула их женщина из-за плетня. "Агафье-то плохо, слышали…"

"Мальчик-то какой вырос! Совсем мужчина!"

Мать кивала, улыбалась, здоровалась. "Здравствуйте, тётя Глаша. Здравствуйте, дядя Ваня."

Александр чувствовал на себе десятки взглядов. Не враждебных, но… изучающих. Как будто его оценивали, проверяли.

"Пойдём," – сказала мать, взяв чемодан. – "Дом бабушки в конце улицы, у леса."

Они пошли по каменной тропинке. Александр смотрел по сторонам, впитывал впечатления. Вот дом с резным коньком на крыше в виде головы дракона. Вот изба с наличниками, расписанными синими и красными узорами—спиралями, волнами, звёздами. Вот колодец, над которым склонился "журавль"– длинный шест с ведром. И везде – цветы. Не садовые, а дикие, но посаженные с явной заботой. Колокольчики, ромашки, какие-то синие цветы, похожие на маленькие звёзды.

"Красиво," – повторил он.

"Да," – согласилась мать. – "Бабушка всегда говорила: "Красота – это не то, что создано, а то, что позволено быть". Она никогда не переделывала природу, только… направляла."

Наконец они подошли к дому бабушки. Он стоял на самом краю деревни, у самого леса. Небольшой, но крепкий сруб из тёмного, почти чёрного дерева, с резным крыльцом и ставнями, расписанными узорами – спиралями, волнами, звёздами. На крыше – скворечник в виде маленькой избушки, а под окном – грядка с лекарственными травами, которые Александр узнал по запаху – мята, ромашка, зверобой, что-то ещё, пряное и горьковатое. И дом… дом дышал. Александр почувствовал это сразу. Не в буквальном смысле – стены не двигались,– но он ощущал лёгкую вибрацию, исходящую от брёвен, тепло, которое шло не только от печной трубы (оттуда действительно шёл дымок), но и от самого здания. Как будто дом был живым существом, спавшим и теперь просыпавшимся от их прихода.

Мать глубоко вздохнула, перекрестилась – что было для неё, учёного-историка, необычно, —и толкнула калитку. Калитка открылась с тихим скрипом, но скрип этот был не жалобным, а…приветственным. Как будто дом говорил: "Входите, ждали." Они вошли во двор. Он был небольшим, ухоженным. Яблоня в углу, кусты смородины, колодец с таким же "журавлём", как у других. И снова цветы – везде, где только можно было их посадить.

Мать подошла к двери, постучала. "Мама? Это мы."

Изнутри не было ответа. Только тишина. Потом – слабый голос: "Входите, открыто."

Мать толкнула дверь. Она открылась легко, без скрипа.

Внутри дома, 15:30

Внутри пахло. Не просто пахло – благоухало. Травами – сушёными, свежими, какими-то цветами. Сушёными грибами – белыми, подосиновиками. Воском – от свечей, которых, впрочем, не было видно. И старыми книгами – тем особенным запахом старой бумаги, кожи переплётов, времени. В горнице было полутемно – маленькие окна пропускали мало света, но глаза быстро привыкли к полумраку. И тогда Александр увидел её. Бабушка Агафья сидела в кресле-качалке у большой русской печки. Рядом на столе стоял самовар, уже остывший, и чашка с недопитым чаем. На другом столе— открытая книга, очки, пучки засушенных трав.

Она была очень худой, почти прозрачной. Лицо – изрезанное морщинами, как карта древних троп, по которым ходили поколения. Щёки впали, скулы резко выступили. Руки – тонкие, с выступающими суставами, лежали на коленях, покрытых пледом из лоскутов разных цветов и фактур. Но глаза…глаза были живыми. Невероятно живыми. Глаза цвета озёрной воды на рассвете – серо-голубые, с золотистыми крапинками. Глаза, которые видели. Не просто смотрели, а именно видели – проникали в суть, понимали, знали. И сейчас эти глаза смотрели на них, и в них была… радость. Глубокая, тихая радость.

"Мария," – прошептала бабушка. Голос её был тихим, но твёрдым, как удар камня о камень. — "Приехала. И внука привезла."

Мать бросилась к ней, опустилась, обняла. "Мама… мамочка… как ты?"

"Живу, дочка. Живу." Агафья погладила дочь по волосам – движение медленное, но нежное. Потом посмотрела на Александра. И в её взгляде было что-то… оценивающее. Изучающее. Как будто она смотрела не на пятнадцатилетнего подростка, а на что-то гораздо большее. На потенциал. На будущее. На наследие.

"Сашенька. Подойди."

Александр подошёл, неловко переступая с ноги на ногу. Пол под ногами был тёплым, хотя печка, судя по всему, не топилась сегодня. Бабушка взяла его руку в свои. Ладонь её была сухой, тёплой, с кожей, похожей на старый пергамент, но не жёсткой, а… живой.

"Вырос. Стал почти мужчиной." Она посмотрела ему в глаза, и Александру показалось, что её взгляд проникает куда-то очень глубоко, туда, куда даже он сам не заглядывал. "Глаза… глаза правильные."

"Какие… правильные?" – спросил он, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

"Видеть умеют. Не просто смотреть, а видеть." Она замолчала, переводя дыхание. Дыхание было поверхностным, прерывистым. Потом продолжила: "Ты здесь всё лето?"

"Да, бабушка."

"Хорошо. Очень хорошо." Она снова посмотрела на него, и в её глазах вспыхнул какой-то внутренний свет. Не физический, а…энергетический. Как будто в глубине её глаз зажглась маленькая звёздочка.

"Многое тебе покажу. Многому научу. Пока… пока есть время."

Мать встала, вытерла слёзы. "Мама, не надо напрягаться. Ты должна отдыхать, лечиться…Я привезла лекарства, что врач прописал…"

"Лечиться?" – бабушка тихо рассмеялась. Звук смеха был похож на шелест сухих листьев.– "Дочка, я не лечусь. Я готовлюсь. К переходу. А пока готовлюсь – буду учить внука. Передавать."

"Что передавать?"—спросила мать, но в голосе её была не просто любопытство, а тревога. Глубокая, давняя тревога.

"Знания, дочка. Знания нашего рода. Знания Камневидцев."

Мария Петровна побледнела. "Мама, не надо… это всё сказки, суеверия… Я же говорила тебе…"

"Сказки?" – бабушка покачала головой. – "Нет, Маша. Не сказки. Правда. Та правда, от которой ты всегда убегала. В университет уехала, в книги спряталась, в логику." Она вздохнула. "Но Саша…он не убежит. Он примет."

Она снова посмотрела на Александра. "Правда, внучек? Не убежишь?"

Александр не знал, что ответить. Он чувствовал, как сердце бьётся чаще, как ладони становятся влажными. Но вместе со страхом было и что-то ещё – ожидание. Предвкушение. Как будто он стоял на пороге чего-то огромного, важного, настоящего. Чего-то, что было важнее школы, друзей, даже будущего университета.

"Нет, бабушка. Не убегу."

Бабушка Агафья улыбнулась. Улыбка её была похожа на первый луч солнца, пробивающийся сквозь утренний туман над озером – слабой, но несущей тепло и свет.

"Хорошо. Тогда завтра начинаем."