Александра Худолеева – Собиратель потерянных ветров (страница 2)

Лия говорила что-то о приоритизации и алгоритмах. Кирилл перестал слышать слова. Его целиком, как воронкой, затягивало в этот ручеёк. Он чувствовал, как его собственная серая тревога начинала резонировать, вибрировать в унисон со страхом Димы. Их частоты совпали. Тревога нарастала, сгущалась, превращаясь в панику. В ушах зазвенело, высоко и пронзительно, будто лопнула струна. В висках застучало. Ему нужно было выйти. Сейчас. Немедленно. Иначе он взорвется, и тогда конец.

– Кирилл, ты нас слышишь? – голос Лии прозвучал глухо, как из-под толстого слоя ваты, доносясь сквозь нарастающий гул в его голове. Ее свечение моргнуло раздражением. – Мы ждем твоего вклада.

– Я… мне срочно нужно в туалет, – пробормотал он, вставая так резко, что его стул громко, визгливо поскрёб по полированному полу. Звук был подобен ножу по стеклу. Несколько человек за соседними столиками обернулись. На него упали взгляды – любопытные, оценивающие, раздраженные.

И в этот момент Дима, решив, что все эти взгляды адресованы ему, что сейчас потребуют и его слова, от страха выдавил из себя что-то. Жалкую, сбивчивую, полную оговорок идею о системе рециркуляции воды.

– М-можно, я думаю… если попробовать не линейную, а кольцевую модель… хотя нет, это, наверное, глупо…

Кто-то с другого конца их стола, мальчик из параллельного класса, легко фыркнул. Не со зла. Просто – нелепо прозвучало. Микросмешок. Но для Димы это был приговор. Его дрожащий ручеёк страха взорвался.

Он превратился в чёрный, удушливый вихрь, который рванул из-под стола, накрыл Кирилла с головой, ворвался в рот, в нос, в легкие. Тот забыл про туалет, про тест, про Лию, про всё на свете. В его голове грохнуло, будто хлопнула массивная дверь. Боль, острая и абсолютно реальная, как удар током, пронзила виски, сжала череп. Его вырвало этим чужим, всепоглощающим ужасом. Желудок сжался спазмом.

– Заткнись! – хрипло, с надрывом вырвалось у Кирилла, прежде чем он успел подумать. Он не кричал на Диму. Он кричал на тот чёрный вихрь, на боль, разрывающую голову, на весь этот невыносимый, лживый мир, который заставлял вот так мучиться. – Просто заткнись, перестань, со своим этим… этим чёрным…

Он не договорил. В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Даже фоновую музыку выключили, или ему послышалось. Все смотрели на него. Десятки пар глаз. Лия с идеально-испуганным выражением лица (скорее всего, «Тревога за коллектив», ампула 5 мл, быстродействующая) – брови домиком, рука у щеки. Дима побледнел так, что казалось, вот-вот потеряет сознание. Его чёрный вихрь схлопнулся в маленькую, твердую, невероятно тяжелую точку боли где-то в районе солнечного сплетения, и Кирилл почувствовал, как эта точка тянет его вниз, к полу.

К ним уже шел надзирающий учитель, г-н Трофимов, излучавший волны «Спокойной авторитетности» – плотные, давящие, как тяжелое одеяло. Его лицо было строгим и разочарованным.

– Кирилл Волков. Немедленно выйди из зала. Сейчас же. За тобой придут.

Он пошел, не глядя по сторонам, чувствуя, как взгляды впиваются в его спину, словно острые иголки. Шёпот, похожий на шелест сухих, ядовитых листьев, полз за ним по пятам: «Срывщик… У него опять приступ… Нестабильный… Говорили же, что его нельзя допускать… Мать что смотрит?»

В кабинете школьного психолога, пахнущем лавандовым «Профессиональным спокойствием», ему дали стакан прохладной воды и предложили маленькую, розовую ампулу.

– Это «Лёгкость прощения». Для Димы. Чтобы сгладить инцидент в его восприятии. И тебе станет легче, – сказала психолог, г-жа Иволгина, ее чувства были надежно заблокированы профессиональным коктейлем «Эмпатия без вовлеченности».

Кирилл молча отвернулся от ампулы, сжав стакан так, что пальцы побелели. Он смотрел в единственное настоящее окно в этом крыле – не панорамное, а обычное, с деревянной рамой. За ним гнулись под порывами ветра редкие, тощие деревца во дворе школы. Ветер был настоящим, осенним, нефильтрованным. Он был холодным, резким, пахнущим гниющими листьями, влажной землей и чем-то неопределённым, что можно было назвать свободой. Таким, каким и должен быть ветер.

В голове, словно заевшая пластинка, стучало одно слово: «Неисправный». Не человек. Не ученик. Неисправный. Проклятие. Диагноз. Единственное, что о нём знал и помнил этот мир. Ампула, которая не работает. Дефективный экземпляр.

Он не знал, сидя в этом кресле и глотая ком в горле, что сегодня, по дороге домой, свернув на заброшенную детскую площадку, чтобы отсрочить возвращение, он впервые увидит не вихрь страха, а нечто совершенно иное. Маленький, потерянный клубок чистого, серебристого восторга, случайно зацепившийся за ржавую ветку старой качели. И что его пальцы, сами собой, против всякой воли и логики, потянутся к нему – не чтобы оттолкнуть, а чтобы… прикоснуться. Узнать.

Но это было потом. Через несколько часов. А сейчас была только острая, жгучая боль в висках, давящий стыд, пропитавший каждую клетку, и всепроникающая, оглушительная симфония фальши, от которой не было спасения ни в одной ноте.

Глава 2: Пятно тишины

Путь домой был ритуалом унижения, растянутым на два километра асфальта. Кирилл шел не по тротуару, а прижимаясь к стенам домов, как будто они могли дать тень не от солнца, а от взглядов. Воздух после дождя должен был пахнуть свежестью, но вместо этого он был пропитан испарениями тысяч искусственных эмоций – усталость офисных работников, выплеснувшийся в виде кисловато-сизой дымки, приторная радость из кафе, где отмечали что-то, тревожные желтые всполохи машин, застрявших в пробке. Эта смесь оседала на коже липкой плёнкой.

Он свернул с центральной улицы «Цветущей Гармонии» в старый квартал, который называли «Тихим Углом». Здесь реже мелькали неоновые вывески психосалонов «Баланс» и киосков с ароматами «на каждый день». Дома были ниже, кое-где на стенах еще сохранилась облупившаяся штукатурка вместо светящихся эмо-панелей. Здесь было… не чище, а как-то пустыннее в эмоциональном плане. Как будто сигнал был слабее.

Именно здесь, на задворках, за ржавым гаражным кооперативом, он и наткнулся на ту самую заброшенную площадку. Она была островком забытья: две качели с оборванными сиденьями, горка с дыркой посередине, и карусель, которая скрипела на ветру одним-единственным, тоскливым звуком. Место, где не ступала нога «гармонизированного» ребенка. Слишком небезопасно. Слишком… непредсказуемо.

Кирилл собирался просто пройти мимо, но его взгляд зацепился за качели. На одной из них, на изогнутой металлической перекладине, дрожало что-то. Сначала он подумал, что это отблеск уходящего солнца на капле дождя. Но солнце уже скрылось за тучами. Это светилось само по себе.

Он замер, затаив дыхание. Это не было похоже ни на что из того, что он знал. Не вихрь, не туман, не шар. Это был маленький, пушистый клубок света, размером с грецкий орех. Он пульсировал мягким, серебристым сиянием, и от него расходились едва заметные, дрожащие нити-реснички. Он не издавал запаха. Не жалил кожу. Он просто… висел, слегка подрагивая от ветра, зацепившись за шероховатость ржавого металла.

И самое странное: вокруг него была тишина. Не та искаженная тишина, что исходила от Лии, а настоящая, чистая дыра в фоновом эмоциональном шуме мира. Как будто этот клубок всасывал в себя все лишние вибрации, оставляя вокруг себя вакуум покоя.

Ледяной ужас сковал Кирилла. Всё, чему его учили, кричало внутри: «Аномалия! Нестабильность! Опасно! Надо сообщить!» Он сделал шаг назад, почувствовав, как знакомое сжатие подступает к горлу. Он должен бежать. Сейчас.

Но его ноги не слушались. Они приросли к мокрому асфальту. А рука… его правая рука, словно отделившись от тела, медленно поднялась. Пальцы вытянулись, сами собой, против всякой воли и логики. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы прикоснуться.

Разум метался в панике. Что ты делаешь? Это неизвестно! Это может быть заразно! Это может взорваться!

Но было уже поздно. Кончик его указательного пальца коснулся одной из тех дрожащих серебристых нитей.

И мир перевернулся.

Не было взрыва. Не было боли. Не было нашествия чужих чувств. Был…

Звук.

Чистый, высокий, пронзительный звук, словно удар по хрустальному колокольчику. Он прозвучал не в ушах, а где-то внутри черепа, в самой середине сознания. И за ним хлынула волна.

Но не волна эмоции. Это было… знание? Ощущение? Воспоминание, которое ему не принадлежало.

Мгновение абсолютного, ничем не омраченного восторга. Не от покупки, не от успеха, не от ампулы. От простого факта существования. От того, что солнце сегодня светит особым образом, пробиваясь сквозь листву. От запаха скошенной травы, смешанного с пылью. От чувства, как ветер обнимает кожу, а земля пружинит под босыми ногами. От смеха – своего собственного, детского, немого от счастья. Это было так ярко, так ясно, так… цельно, что у Кирилла перехватило дыхание.

Это чувство было живым. Настоящим. Незамутненным. Неразбавленным. Оно не пыталось ничего продать, ни к чему призвать, никого впечатлить. Оно просто было.

А потом – щелчок. Словно кто-то выключил проектор.

Серебристый клубок погас. Не с взрывом, а тихо, как угасающий уголёк. Он съежился, потемнел и рассыпался легкой, невесомой пылью, которую тут же унес ветер.