Александр Струев – Царство. 1955–1957 (страница 34)
– А где оракул? – имея в виду Хрущева, спросил маршал Жуков.
– Вещает! – улыбнулся Микоян.
У Никиты Сергеевича стало традицией давать обстоятельные интервью по любому поводу. «Надо разъяснять народу, что происходит, – доказывал он. – А то люди скажут – мы работаем, а наши начальники непонятно чем занимаются. А мы трудящимся отчет – так мол, и так!»
Первый Секретарь говорил не переставая. Его речи без сокращений публиковались в печати и иногда занимали полностью газету.
– Чего его Катька без настроения? – кивнув на Фурцеву Жуков.
– Хахаль гонял. Говорят, хотел топором зарубить, – усмехнулся Булганин.
– Она юркая! – с издевкой подметил маршал.
– Чего ржете? – спросил подошедший Хрущев.
– За Катьку переживаем. Достают ее мужики! – лыбился Георгий Константинович.
– Вы лучше об Индии думайте! – отрезал Хрущев.
– Николай Александрович, Никита Сергеевич! – позвал замуправделами Смиртюков. – Приглашаем на посадку!
– Иди первый, – уступил Хрущев. – Ты как-никак руководитель делегации.
Булганин надел шляпу, поправил на груди пиджака золотую звезду Героя Социалистического Труда, которую ему вручили в начале лета в связи с шестидесятилетием, и направился к выходу.
Анюта была беременна. Она не то чтобы пополнела, нет, скорее округлилась, более отчетливо выступил живот, груди стали большие и тяжелые, в движениях появилась размеренность, плавность, даже голос сделался мелодичен, певуч. Вся ее суть теперь подчинилась заветному таинству материнства, которым, как наградой, жалует женщину природа. И когда свершилось чудо зачатия, женщина преображалась, становилась иной, необычной, необъяснимой, недоступной, заключенная, как в крепости, в себе самой. И крепость эта – ее тело – должна вынашивать, оберегать во чреве драгоценное дитя. И лишь тому, чей ребенок шевельнулся под сердцем, счастливо покорялась супруга, лишь один, избранный, был необходим, желанен и дорог, и потому еще он был желанен и дорог, что только самому близкому человеку женщина отдавала себя без остатка, погружаясь в безумства любви – ведь возлюбленный есть часть заветного плода, вселенского таинства. Оттого Ванечкины голубые глаза, улыбчивые губы, бережные прикосновения были бесконечно желанны, и было ему все позволено и разрешено, даже то, о чем неловко говорить. Лишь долгожданный ребеночек и милый возлюбленный делали мир бесценным, а все остальное не имело никакого значения!
«Жду дитя, жду дитя! Жду, жду, жду!» – радостно отзывалось сердечко.
В комнату постучали.
– Анна Витальевна!
Она запахнула халат и выглянула за дверь. За дверью стояла горничная.
– Елки приехали, куда выгружать?
– Елки? – нахмурила лобик Аня. – Ну, конечно, ведь Новый год на носу! Сейчас иду.
Не торопясь, она сошла вниз.
– Одну в столовую поставим, а другую оставим на улице, перед входом. Большие они?
– Агромныя! – отозвалась горничная.
Анна Витальевна выглянула в окно, но стекло было сплошь исчерчено непроглядным узором мороза. Пришлось накинуть шубу и выйти на крыльцо. Из грузовика выгружали елки.
– Самую высокую сюда, перед входом поставим, – указала хозяйка, – а меньшую – в дом!
Из «Победы», которая стояла, поравнявшись с грузовиком, проворно выскочил лысоватый мужчина, в суматохе он забыл надеть шапку.
– Какую в дом нести, Анна Витальевна?
Аня сразу узнала в сутулой фигуре усовского директора. Он так суетился, помогая с выгрузкой, что шарф его, зацепившись за колючие ветки, слетел на землю и был бы обязательно затоптан неуклюжими рабочими, если бы прыщавый водитель не спас его, подобрав.
– Шарф потеряли! – услужливо промямлил он.
– Да какой шарф, погоди!
Директор руководил разгрузкой и краем глаза косился на Аню. Жена Серова развернулась и ушла в дом.
– Черт его принес! – в сердцах ругнулась она.
За это время девушка ни разу не вспомнила обидчика, а тут он сам заявился.
«Развратник! Что ему надо?!»
Не удостоенный хозяйского внимания, директор послонялся около машины и уехал. Испортил он настроение Анечке, здорово испортил!
Когда елки установили на места, Анна Витальевна с работницами принялась за их украшательство – четыре ящика замечательных немецких игрушек прислал на дачу заботливый муж. Провозились часа полтора, но зато какие елки стали нарядные – любо-дорого смотреть! Под одной, той, что в доме, стоял Дед Мороз, раскрашенный в красный цвет, вернее, шуба у него была красная. Широкая седая борода с усами, за плечами фиолетовый с золотистыми звездочками мешок с подарками, рядом Снегурочка – ну прелесть какая!
Умаялась Аня, наряжая, но зато какое удовольствие получила! Жили они с матерью небогато, по-деревенски, как жили тысячи крестьянских семей, и поэтому к игрушкам, которых никогда раньше не было, относилась с трепетом. Деревенские дети сами мастерили себе игрушки, девочки делали тряпичных кукол, а мальчишки вырезали из дерева ружья и солдат. И вот теперь, столкнувшись с настоящими куклами в нарядных платьицах, с плюшевыми мишками, лошадками-качалками, дивными елочными украшеньями, Анюта замирала от счастья! Ей хотелось взять каждую игрушку в руки, прижаться к ней щекой и радоваться детской искренней радостью. У ее мальчика (Аня почему-то была убеждена, что у них с Ваней родится мальчик) непременно будет много игрушек!
Отдохнув, последнее время Анюта стала здорово уставать, она вызвала машину, чтобы поехать в Жуковку, к подруге, которая заведовала библиотекой в сельском клубе. После визита Ильина на душе остался тяжелый осадок. В гостиной зазвонил телефон.
– Алло! – ответила Аня.
– Как ты, заинька? Скучаешь без папы?
Ванечка звонил! Аня несказанно радовалась, когда слышала его ласковый голос.
– Очень скучаю!
– Сегодня жди не раньше восьми.
– Жаль!
– Игрушек хватило?
– И игрушек хватило, и огоньков. Огоньки так сказочно светятся!
Голос жены показался мужу озабоченным.
– У тебя все в порядке?
Анечка вздохнула.
– Представляешь, к нам елки привез мой мучитель.
– Какой мучитель? – не понял Серов.
– Усовский директор!
– Шутишь?! – обомлел Иван Александрович.
– Нет! – Аня всхлипнула. – Я расстроилась!
– Вот мерзавец!
– Не ругайся, Ванечка, тебе плохие слова не идут.
– Да как он посмел! Я ему яйца оторву! – рассвирепел муж.
– Ванечка!
На хищном лице генерала ходили желваки, он обожал свою ласковую жену, обожествлял ее. Ни с одной женщиной ему не было так хорошо, так умиротворенно, легко и спокойно, как с ней, а ведь женщин у Ивана Александровича было предостаточно. С Анютой он не чувствовал лет, он будто становился моложе, хотелось жить, радоваться, летать от счастья, которое наконец улыбнулось. Точно как и она, он мечтал о ребенке. Почти каждый день, с первой встречи, они были близки. Когда супруг касался жены, когда плавно притягивал родную ближе, сердце начинало бешено колотиться, кровь вскипала, он проваливался в блаженство, а после, затаив дыхание, долго не мог на нее налюбоваться. Каждую минуту муж желал быть рядом, разговаривать, целовать, ласкать, получая ласку в ответ, и вот какая-то мразь вторгалась в его личную жизнь, оскверняя самое святое, самое чистое!
– Не делай ничего нехорошего, Ванечка! – умоляла Анюта.
– Люблю тебя! – отозвался муж и повесил трубку.
Серов с каменным лицом сидел в кабинете.
– Негодяй, негодяй! – повторял Иван Александрович.
Он вызвал помощника. Подполковник вытянулся по стойке смирно.
– Поедешь в цековский поселок Усово, возьмешь за шкирку ихнего директора и притащишь ко мне! – хмуро распорядился генерал.