Александр Струев – Царство. 1951–1954 (страница 25)

– Начали мы за здравие, а кончили за упокой! – вступил Берия. – На мой взгляд, переборщили с врагами. И на местах руководители перестарались, требовали от Сталина увеличения квот по первой категории, по сути сами расстреливали! С их подачи и тюремные сроки выросли.

– Хаос в стране был, банды бесчисленные. Хаос надо было переломить железной рукой! – вступил в спор Ворошилов.

– Много разных слагаемых: и за будут, и против, но в большинстве вещи творились недопустимые, я про то говорю, – продолжил мысль Маленков. – Москву и Ленинград сотрясало, но и на местах друг на друга доносы чуть ли не под копирку писались. Когда Сталин понял, что в республиках зреют независимые кадры, решил их тряхнуть.

– Кругом сидели замаскированные троцкисты! – выкрикнул Молотов.

– В этом вопросе можно много спорить, и каждый по-своему окажется прав, – возразил Георгий Максимилианович. – Сегодня мы взяли курс на демократизацию, и это понятно, не годится входить в резонанс со всем человечеством.

– Будем амнистировать! – подвел черту Берия. – У нас в тюрьмах два с половиной миллиона сидит! Освобождать!

– Не перегибай палку! – протестовал Молотов.

– Если не будем огульно сажать, зеков автоматически станет меньше. У многих, к тому же, сроки заканчиваются. Все само собой образуется, без тотальной амнистии, – проговорил Ворошилов. – Мы не должны подрывать идеологические основы государства.

– Опираясь на сталинские принципы, многие годы политика выстраивалась, а это значит, что не только мы, но и страны-союзники по таким же правилам живут. Нельзя ломать систему. Система проверена временем. Хотите выпускать? Выпускайте. Но делайте в рамках существующей государственности, не сотрясая основ. Амнистия к празднику революции, ко дню рождения Ленина, Сталина, чем такой подход плох? Он совсем не плох! – доказывал Молотов. – А трезвонить о перегибах, об ошибках и под этим флагом тюрьмы открыть – что за мальчишество?! Сталина месяц как нет, а мы уже решаем все переиначить! Страну расшатывать не позволю!

– Без вины виноватые должны находиться на воле! Требую снять позорные ярлыки! – подал голос Хрущев.

– Не сомневайся, Никита Сергеевич, – прервал перепалку Берия, – Все поставим на места. Я приказал прекратить строительство ГУЛАГом бессмысленных объектов, в первую очередь строительство подземного тоннеля материк – Сахалин, который копают по дну Охотского моря. В таком тоннеле пока нет необходимости.

– В ГУЛАГе рабский труд, где человеческая жизнь ничего не стоит: одни померли, к утру других подвезут! – содрогнулся Булганин.

– Народ сильно побили! – вздохнул Микоян.

– До чего же мы докатились! – укоризненно всплеснул руками Никита Сергеевич. – Человек стал хуже вещи! Одного райкомовского начальника посадили за то, что он ходил в старых сапогах, а новые, ненадеванные, хранил в шкафу. А раз он новые сапоги спрятал, а в стоптанных расхаживал, обвинили в дискредитации успехов Советской власти. Приговор – десять лет лагерей. В первый же год он на стройках ГУЛАГа сгинул. А сколько таких – не счесть!

– Вечно ты, Никита, с какой-то придурью! – насупился Каганович.

– То, что товарищ Сталин оторвался от действительности, факт! – подытожил Маленков.

– И всех нас за собой потянул! – добавил Берия. – Арестовывать так просто не будем, пытать не будем, выпускать будем! Инициативы председателя правительства поддерживаем! – за всех заключил он. – Предлагаю расходиться! – И министр демонстративно захлопнул папку.

Члены Президиума зашевелились, стали подниматься с мест. Сначала, подходили к Лаврентию Павловичу и с подобострастием прощались, потом торопились на поклон к председателю правительства Маленкову. Тот с непроницаемым видом сидел погруженный в собственные мысли.

– Не спи, Максимыч, все проспишь! – весело воскликнул Берия. Лаврентий Павлович называл Маленкова по старинке Максимычем, как Сталин. Плохо получалось у него выговаривать длинное – Максимилианович, да и зачем? Маленков засуетился, укладывая в портфель разложенные на столе документы.

Важные люди, великие – Маленков, Молотов, Каганович, Булганин, Хрущев, Ворошилов, Микоян, Бе-ри-я! Каждый из них имел право на первенство, каждый мог ухватить за хвост желанную Жар-птицу.

– И мы с тобой поехали! – Лаврентий Павлович хлопнул Хрущева по плечу. – Опять дотемна засиделись, – миролюбиво продолжал он, блистая расшитым золотом мундиром.

После смерти Сталина министр приказал подчиненным повседневно носить форму с отличиями Министерства внутренних дел и государственной безопасности, начищенную и отглаженную, чтобы вокруг понимали – кто власть.

– Раньше только по ночам и трудились, – заметил Никита Сергеевич.

– Э-э-э, брат, то раньше было!

– Значит, по домам?

– По домам! – ласково кивнул Лаврентий Павлович.

– А я думал, в кино пригласишь!

– Кино! – фыркнул Берия. – Все кино, брат, мы с тобой у товарища Сталина пересмотрели, царствие ему небесное! Ты в Москве остаешься?

– Нет, за город еду.

Взявшись под руки, они вышли из здания.

– Пройдемся?

Хрущев не возражал. Часы на Спасской башне отбили десять вечера.

– Не сомневайся, амнистию проведем! – заговорил Берия, – а шакалы заткнуться, нет больше душегуба! Правильно мы вопрос поставили – хватит крови, напились! И ты верно говорил, хвалю!

– Я как вы, – отозвался Хрущев.

– А время было гадкое и нас зацепило: ты на Украине врагов крошил, я – здесь резал. – Берия пристально посмотрел на спутника.

– Было такое, – хмуро подтвердил Никита Сергеевич.

В бытность первым секретарем Украины он каждый день подписывал расстрельные списки, каждый день по его приказу сажали. Тогда-то и забарахлило сердечко, тогда-то и стал он пропускать лишнюю рюмку – а что было делать, не ты, так тебя!

– Мы-то с тобой каемся, а от умников от наших один ответ – правильно было! Действительно, что ль, так думают? Хер их поймешь!

– Мы знаем, как было, и они знают! – проговорил Никита Сергеевич.

– Сегодня ворчуны точно спать не будут, в постелях поелозят! – злорадствовал Берия. – Видал, как заерзали? Видал хари? Каганович? Молотов? Видал?

– Видал.

– Делают вид, что все вокруг виноваты, да только не они, а почитай их резолюции – чокнешься! Не просто писали: «Согласен» или «За», а «Утопить в блевотине!», «Прикончить, как взбесившуюся собаку!», «Перерезать горло!» Вот как выражались! А один, не буду называть фамилии, тот просто чиркал – «на х…!» А теперь сидят, рассуждают.

– Согласен с вами, Лаврентий Павлович.

– Какой я тебе Лаврентий Павлович! – запротестовал министр. – Мы с тобой сто лет на ты, забыл?

– Одно дело – тогда, а другое дело – сейчас, – невозмутимо ответил Хрущев.

– Не паясничай! С Молотовым так говори. А мы – друзья, понял?

– Понял!

– С хорьками держи ушки на макушке, не со мной!

– Молотов с Кагановичем существа непредсказуемые, – выговорил Никита Сергеевич.

– С виду пушистые, как кролики, а на самом деле – удавы! – определил Берия.

Собеседники обогнули Гранавитую палату и, оставив за спиной ожидающие машины, зашагали вдоль тротуара. Над Кремлем стемнело.

– Знаешь, сколько спорили, кого на партию? Молотов четыре раза к Егору ходил, Поспелова тянул, а я на тебе настоял.

Никита Сергеевич преданно заморгал:

– Спасибо, друг!

– Не за что!

– Честно говоря, я думал, что председателем Совета министров будешь ты.

– Сам знаешь, как непросто этот пост получить!

– С тобой было бы понятней, – округлил глаза Хрущев.

– Пусть пока Егор поработает.

Наткнувшись на бескрайнюю лужу, пешеходы остановились.

– В прошлый раз сюда угодил, – припомнил Лаврентий Павлович. – Глубокая!

Хрущев преодолел препятствие по бордюрному камню, а Лаврентий Павлович совершил длинную обходную петлю.

– Им хоть черт рогатый, только бы ни я! – с раздражением, что его не пропустили в премьеры, высказался маршал. – Но я не гордый, я подожду!

Лубянский маршал остановился и громко высморкался.

– Насморк замучил! – пряча платок, посетовал он. – Лечусь, лечусь, а все болею.