Александр Макушенко – Рассказы умерших (страница 4)
А темный мир правил мной, чтобы я так не делал. Требовались колдовские ритуалы, которые вычищали душу, и делали меня сильнее…. Например, жевать чеснок для очищения сна, и всегда поутру. И так я стал мудрее, стал жевать чеснок и стал возвышеннее, и желваки уменьшились. У меня уже сорок раз находили нечто зловонное, похожее на серую сыпь. И что же? Я до сих пор живой и хватит с меня и этого.
Итак, я живой и хватит с этого.
Но что делать матери? Она проснулась и стала сильнее, чем я после этого. И что же? Теперь я сам после этого не могу спать и сплю в два раза сильнее, чем после того, как она меня разбавила сном моего детства. И я сплю до сих пор крепко и убежденно в том, что ничего не могу спать, ни делать, ни шит, ни придворствовать своим придворным, ни делать зачеты. Теперь так, зачем вытирать то, что и так похоже на сон. Утром разминка и теперь спать! Что я до этого? Нет никакого Темного Лорда. Нет ни демонов ни Меня. Теперь я свят в своих глазах и никто не знает, на что мне тот опиум, что напичкал меня в детстве отец, и что меня колышет мать, и что я слеп от рождения. Теперь я прозрел.
Итак, чего же мне делать такого, чтобы меня забыли? Нет ни счастья, ни дворцового шутовства. Теперь я один со своей женой и слугой, который меня укутал и ждет прозрения от того, кто его считает нищим. И стал я нищим для того, кто меня считает бездельником. Это и отец, и мать того, кто считает нищебродами того, кто его выносил и родил на свет. Причем именно в такой последовательности, хоть это кажется нищенством духовным и красивым. Теперь так: чего мне ждать в своей стране, когда вся планета является ею? Были бы войны, и я стал бы свят для подданных. Были бы тщеславные раздоры, и я стал бы нищим. А замужество мне претило до такой степени, что я стал размышлять о разрыве со всеми теми, кто меня любит. Тогда бы хоть меня осуждал бы лишь отец, который меня любит и делает вид, что никто не имеет власти над ним и делает вид, что никто не любит того, кто его выносил.
Я лорд и я знаю это. Но надо ли делать вид, что не т того, кто делает вид, что любит меня, хотя и любит тщеславно и делает вид, кто никого нет кроме меня, хотя у нее есть и слуги и конюхи, и дети, которых сейчас нет, но скоро будут. Я уверяю вас: я совсем не импотент и не бесплоден. Просто так сложилось время, что я использую флажолеты своих рук вместо струн на волынке, которую раздувают мехом и делают наивной мишенью овечьевода.
И здесь никого нет, да? Я приотдернул шторы своей рукой, на которой злачно восседал перстень, надетый моею же женой во время бракосочетания.
Я часто пил чай, но не сегодня. Приходили гости и делали то, что приподнимает завесу тайны над ними. Они совокуплялись прямо в моем дворце и делали то, что незачем повторять здесь: срали, ссали, и делали вид, что никого не волнует запах, который распространяеться из дворца. Кондиционер я пока не завел, что было бы напрасной тратой времени, и меня потрясала его стоимость, что было мне не в новинку. Я часто отказывался от предметов роскоши, что было овечьим перстнем на моей руке, и что злачно сосало мою же грудь.
Итак. Я демон, или тщеславен в своей роскоши? Нет никого, кто осудил бы меня за дерзость раздеться догола перед своими слугами, но на мою рубашку смотрели с презрением и жалостью, что никуда не годилось. Чертовой матери все!
И я слеп и делаю вид, что никуда не годится то, что я делаю. А делаю я вот что: делаю цветы в своей кладовой. И рисую картины, на которые с жалостью смотрят те, кто занимались рисованием все то время, что я спал, и никуда не ходил. И зачем мне то? Я рисую и просто. И только и всего.
Я рисую штрихи и все. И делал бы Дворкина из одной книги, что попалась мне в детстве, то спал со спокойным сердцем. А так… хотелось бы мне узнать, что делают штрихи в моей руке, когда никто не видит того, что спалось бы мне сердцем и делалось то, что сегодня называется магией, а завтра тем, что никто не может увидеть. Это супрематизм. Я рисую темно и мрачно, что жена не может видеть, что я рисую. А я рисую и кайфую от этого.
И сплю под музыку. Причем всегда под Aerosmith. И странно, да? Что она усыпляет и делает выносливым тело, что носит моего ребенка. И ведь это не жена. Я про семя вообще то. И преднакал лампы был никакой. Я выключил усилитель и пошел спать. И надо бы знать, что такое усилитель. И не надо делать вид, что никто тут не знает, что такое мощный гитарный стек. Это было из Мира Света, я знаю, но тут он к черту не был предназначен к крошечной ветряной мельнице, что заменяла мне генератор. И жрал он тучу энергии.
И что я делю тут со своим сиином. Он просто тучу времени тратит и только то. И надо мне ацетон жрать, чтобы прояснить голову по утрам. И что же делать теперь? Вино мне стало противно, а ацетон и дешев и практичен со всеми теми, кто стал мне близок, дорог и всем тем мне обязан, что никуда не девает голову по утрам, что особенно занятно для тех, ко никогда не был в анусе с тем, что надо делать по утрам.
И что делать тем, кто ничего тут не делает? И вовсе не потому, что ничего нету для выполнения. А просто потому, что никто не хочет делать для того, кто считается и так слишком добрым! И так и сяк, а я стал мягким и вовсе не потому, что у меня жена лелеяна. А потому, что у нас нет другой музыки кроме той, что мы слышим из радиоприемника. Надо бы остановить прием, но как вы его прикажете сделать, если у вас играет то же, что слушает весь народ в округе? Новая диковинка, так сказать….
Итак, я задумал вновь остановить планету. Это суть моих странствий. Я задумал это давно, потому что нарушен колорит местной планеты, и потому что мы не Земля, как считают многие. Тут обогрев идет обдувом Солнечным ветром, и многое из того, что попадает на нашу сторону, распадается до шикарного солнечного ветра, что тоже имеет место быть в наличии. Сейчас то уже нет, но надо делать ноги из того места, что я считаю себе проклятым. Построить себе корабль? У нас это считают давно уже утерянным и построить звездолет могут себе лишь одни те немногие, что вовсю правят миром. А это почти я, но и то, я не совсем понимаю, как это сделать нашими то Средневековыми силами.
Стало быть, проще остановить планету, чем отправится к звездам? Надо сказать, что немногое из того, что доселе казалось невиданным, строят на самом деле!! И я заложил верфь, в планах добраться до соседней планеты.
Чем бы душа не тешилась. Выкурив последнюю трубку сладкого табаку, я стал думать о том, как принести на верфь побольше материалов, чтобы закончить ее ровно в срок. Срок – это три года. Вы не думайте, я не фантазист какой либо там, и мне претит сама мысль тягаться там со временем. Однако я и жить хочу. Ученые предсказали, что ровно через три года земля повернется тем боком, которое не хватает на наших чертежах…. И пошли вычисления, в которых я ровным счетом ничего не понимаю. И, стало быть, хватит с меня. Надо будет, рассчитаем! Только для этого придется снова идти в школу, из которой я удрал в четырнадцать лет. И надо будет – освоим.
Теперь так, начитанное надо будет отдать князю, пусть он там разбирается, чего нам строить и какие вышки для этого, получатся, надо еще построить. И чего уж там, разберется. Он толковитый малый, только затем мне служит, что я собирался оставить его здесь, править над малой планетой. И теперь так, стираем все написанное, ведь он сам без нас разберется.
Потом я вытер список и стал ругать все написанное. Многое было написано кровью младенцев, что жили на той стороне: они впервые увидели ночь и рыдали, когда увидели звезды. И абсолютно все написанное было бы правдой, если бы я верил хоть чему ни будь написанному. А так…
Князь выпил лишка и прискакал ко мне на своем покрытом доспехами коне. Уж на что он был надежен, так это в том, что являлся в доспехах вовремя.
– Вот, прочти! – почти швырнул ему список я. Тот внимательно оглядел его и заявил, что без шифровальной машины тут не обойдешься. А может затее и сжечь его, на всякий случай?
Я согласился и забрал из его рук написанный список, который был тщательно подретуширован резинкой. Она была готова. В плане, исписана. И так было написано все…. Почти все, о чем я хотел поговорить. И так было расписано многое, чего не следовало бы произносить вслух, например, то, что мы планируем замедлить планету.
И он согласился написанному. Уж Бог его знает, как он разобрал там хоть что ни будь, но все таки вернул мне листок очень довольным. И было на что посмотреть. Сплошные каракули, исписанные ластиком. И зачем они были зачеркнуты, знал лишь один политик, который на все это смотрел вполне снисходительно. И зачем нам надо было снисходить, знал только лишь один я.
Поверженный в прах князь смотрел на пепел, в котором крошились его записи. Он давно уже сделал их, в которых предлагал снизвергнуть все, что мы сотворили ранее. И слушать ту музыку, что слушал он, хотя это было неприемлемо. Уж слишком грустной и тоскливой она была. А так вполне неплохо. Да, годилась для вечеринки на постулатах Зла, как мы говорили, когда выпили все, что было в пабе. А там было мало чего: выбор вина был широк, а вот коньяк уже заканчивался. И надо было слушать то, что он говорит: что та музыка вполне хороша для широких масс населения, и что написал он ее лично сам, о чем с гордостью сообщает. А потом отправился согрешить с какой то дворовой девкой, что попалась ему из подворотни.