Александр Лобачев – Водный барон. Том 3 (страница 63)
Половина была уже пропаяна. Свинец лежал ровной, блестящей полосой. Но вторая половина — ещё нет. Там только состав, дымящийся, шипящий.
«Если оставить сейчас — шов действительно остынет неравномерно. Может треснуть. Вся работа пропадёт».
«Но если Кузьма продолжит — он упадёт. От отравления. От истощения».
Я принял решение.
— Хорошо, — сказал я. — Я доделаю. Давай ложку.
Кузьма посмотрел на меня мутными глазами:
— Ты? Ты не умеешь…
— Ты покажешь. Скажешь, что делать. А я сделаю. Быстро. Отдай ложку.
Кузьма колебался. Потом медленно, неохотно разжал пальцы.
Я взял ложку. Тяжёлая. Горячая. Рукоять обжигала руку даже через тряпку, которой она была обмотана.
— Что делать? — быстро спросил я.
Кузьма, шатаясь, указал на шов:
— Лить… медленно… по шву… тонкой струйкой… Свинец… впитается… в состав… Потом… потом прутом… разровнять… чтоб ровно… без бугров…
Он осёкся, закашлялся. Кашель был влажный, хриплый.
Я поднял ложку, наклонил над швом.
Свинец потёк — серебристой, блестящей струйкой. Упал на состав. Зашипел. Вспенился. Дым повалил гуще.
Я двигал ложку медленно вдоль шва, стараясь лить равномерно.
«Не дыши глубоко. Задержи дыхание. Делай быстро».
Свинец ложился на медь, впитывался в поры, которые открыл состав. Это было видно — металл словно тонул внутрь, становился единым целым с медью.
«Алхимия. Чёртова алхимия».
Ложка опустела. Я отставил её:
— Ещё нужно?
Кузьма кивнул, еле двигая головой:
— Ещё… одна… ложка… Там… — он ткнул дрожащей рукой в сторону горна.
На горне стоял тигель с расплавленным свинцом.
Я схватил ложку, зачерпнул. Обжёгся, выругался. Вернулся к шву.
Лил снова. Медленно. Аккуратно.
Вторая ложка. Третья.
Наконец шов был заполнен полностью. От края до края. Ровная серебристая полоса.
— Готово? — спросил я.
Кузьма кивнул. Попытался шагнуть вперёд. Пошатнулся. Я подхватил его.
— Разровнять… — прохрипел Кузьма. — Прут… там… на полу…
Я увидел железный прут, валяющийся у ног. Поднял.
— Как?
— Веди… вдоль шва… прижимай… чтоб свинец… ровно лёг…
Я провёл прутом вдоль шва. Свинец ещё был полужидким, тёплым. Прут раздвигал его, разглаживал.
Несколько движений. Шов стал ровным. Гладким.
— Всё? — спросил я.
Кузьма кивнул. Потом ноги подкосились. Он начал падать.
Я бросил прут, подхватил его. Кузьма был тяжёлым — килограммов шестьдесят, не меньше. Я с трудом удержал.
— Воздух… — прохрипел Кузьма. — Нужен… воздух…
Я поволок его к двери. Вытащил наружу.
Холодный вечерний воздух ударил в лицо. Я вдохнул жадно, глубоко. Закашлялся. Лёгкие горели.
Кузьма лежал на земле, дышал хрипло, поверхностно. Лицо серое, губы синие.
Я опустился на колени рядом:
— Кузьма! Слышишь меня⁈
Кузьма открыл глаза — мутные, расфокусированные:
— М-мирон?
— Да, это я! Дыши! Глубоко! Медленно!
Кузьма попытался вдохнуть. Закашлялся. Его вырвало — тёмной, вязкой жидкостью.
Я поддерживал его голову, чтобы не захлебнулся.
«Отравление. Тяжкое. Нужна помощь. Нужен лекарь».
— Кто-нибудь! — закричал я. — Помогите! Сюда!
Через минуту прибежали люди. Данила, Тихон, Ефимка, ещё несколько.
Увидели Кузьму на земле, бледного, дрожащего.
— Что случилось⁈ — Данила опустился рядом.
— Отравление, — быстро сказал я. — Свинцовые испарения. Дышал десять часов. Паял нутро в закрытой мастерской. Зовите знахарку. Быстро.
Ефимка побежал к избе старой Феклы — она была знахаркой, лечила травами.
Данила потрогал лоб Кузьмы:
— Холодный. Как лёд. Это худо.
Тихон снял свою куртку, накрыл Кузьму:
— Нужно согреть. И дать воды. Много воды. Чтоб яд вымывался.
Я кивнул:
— Воды! Принесите воды!
Кто-то побежал к колодцу.