Александр Лобачев – Водный барон. Том 3 (страница 54)

В центре, на массивных деревянных козлах, лежал один из медных кубов — самый большой, тот, что с прогоревшим днищем. Только теперь он уже не был цельным. Он был разрублен, разбит, разломан на части.

Вокруг него стояли шестеро мужиков с кувалдами и топорами. Данила, Тихон, Ефимка и трое других — измученные, потные, но решительные.

Данила размахнулся и ударил кувалдой по боковой стенке куба. БАХ! Медь вздрогнула, прогнулась внутрь. Ещё удар. Ещё. Стенка начала отделяться от дна.

Тихон с другой стороны бил топором по шву, где медь была спаяна. Шов трещал, расходился. Рыжая патина окисленного металла летела хлопьями.

Ефимка и его парни держали куб на козлах, чтобы не упал. Их руки дрожали от вибрации.

БАХ! БАХ! БАХ!

Звук был варварским. Диким. Я подошёл ближе. Земля вокруг козел была усыпана осколками меди — мелкими обрезками, хлопьями окисла, кусками спаянных швов.

Кузьма стоял в стороне, держа в руках длинное зубило. Лицо напряжённое, глаза красные от недосыпа.

Я подошёл к нему:

— Что происходит?

Кузьма не отрывал взгляд от работы:

— Разделка. Вчера мы вырезали листы аккуратно — зубилом и молотком. Это медленно. Слишком медленно. Я подсчитал: на три куба уйдёт две недели. У нас нет двух недель.

Он показал на кувалды:

— Поэтому я решил: режем грубо. Бьём молотами, рубим топорами. Как туши на бойне. Быстро, грязно, но действенно.

Я посмотрел на куб. Он действительно выглядел как туша — разорванная, истерзанная. Боковая стенка почти отделена. Днище треснуло пополам. Верхняя часть провалилась внутрь.

— Это… это варварство, — сказал я тихо.

— Да, — согласился Кузьма. — Но эти кубы кормили людей двадцать лет. Они сделали своё дело. Теперь они дадут нам металл для машины. Это не варварство. Это круг жизни.

Данила ударил ещё раз. БАХ! Боковая стенка с треском отделилась от дна, упала на землю — большой изогнутый лист меди, два метра в длину, метр в ширину.

— Готово! — крикнул Данила, отбрасывая кувалду. — Стенка снята!

Он и Тихон подняли лист, потащили к стороне двора, где уже лежали другие куски — вчерашние, аккуратно вырезанные, и сегодняшние, грубо оторванные.

Положили рядом.

Я подошёл, сравнил.

Вчерашний лист — ровный, с аккуратными краями, чистый. Сегодняшний — неровный, рваный, погнутый в нескольких местах, весь в вмятинах от ударов.

— Этот хуже, — заметил я.

— Конечно, — согласился Кузьма, подходя. — Но его можно выровнять. Разогреем, выбьем молотками на наковальне. Металл вернётся в форму. Не совершенную, но достаточно добротную.

Он провёл рукой по рваному краю:

— И главное — быстро. За день мы разделаем все три куба. Получим все листы, все трубы. А выравнивать будем потом, вместе с другой работой.

Я подумал. Кузьма был прав. Времени действительно не было. Если резать аккуратно — две недели. Если грубо — три дня. Разница огромная.

— Хорошо, — кивнул я. — Продолжайте. Но старайтесь не портить металл совсем. Каждая вмятина — это лишняя работа потом.

Кузьма кивнул:

— Я слежу. Данила знает, куда бить. Он не калечит металл. Он его освобождает.

Работа продолжалась.

Второй куб поставили на козлы. Начали бить. БАХ! БАХ! БАХ!

Я ходил по двору, наблюдал за всеми участками работы.

У горнов кузнецы разогревали железо — ковали обручи. Длинные полосы железа раскалялись докрасна, их гнули в кольца, сваривали концы.

У реки Серафим и плотники конопатили баржу. Забивали паклю в швы между досками, заливали горячей смолой. Запах был едкий, дым ел глаза. У амбаров женщины и старики сортировали запасы, пересчитывали. Никифор ходил с книгой, записывал цифры. Лицо мрачное.

Я подошёл к нему:

— Плохо?

Никифор кивнул:

— Хуже, чем я думал. Вчера пересчитал снова. Зерна осталось на восемнадцать дней при нынешнем расходе. Мяса — на двенадцать. Рыбы копчёной — на неделю.

Он посмотрел на меня:

— Работа у людей тяжелая, они тратят много сил. Им нужно больше еды, но еда кончается. Я уже урезал пайки. Если урежу ещё — они не смогут работать. Упадут от истощения.

Я сжал кулаки:

— Сколько у нас есть времени?

Никифор подумал:

— Две недели. Не больше. Через две недели начнётся настоящий голод. Люди станут слабеть. Болеть. Умирать. Особенно старики и дети.

Я кивнул медленно:

— Две недели. Понял. Мы должны уложиться.

Никифор хмыкнул безрадостно:

— Должны. Но успеете ли?

Я не ответил. Развернулся, пошёл обратно к месту разделки кубов.

Две недели. Четырнадцать дней. За это время нужно: разделать кубы, выровнять листы, сварить нутро, сделать котлы, собрать паровод, установить всё на баржу, испытать, прорваться через блокаду. Это физически невозможно, но мы должны попытаться.

К полудню все три куба были разделаны.

Двор артели выглядел как поле после битвы. Медные обломки валялись повсюду. Большие листы, средние куски, мелкие обрезки. Змеевики — медные трубки, свёрнутые спиралью, теперь разрубленные на отдельные куски.

В центре — то, что осталось от кубов. Днища, пробитые и треснутые. Обрывки швов. Куски крепежа.

Это был хлам. Мусор. Но из этого мусора должен был родиться Зверь.

Кузьма ходил среди обломков, сортировал. В одну кучу — добротные листы, пригодные для нутра. В другую — средние куски, на заплатки и трубы. В третью — мелочь, на крепёж. В четвёртую — хлам, на выброс.

Я помогал ему. Поднимал куски, смотрел на свет, проверял на трещины.

— Этот? — показал он изогнутый лист с большой вмятиной посередине.

Кузьма осмотрел:

— Пойдёт. Вмятину выбьем. Металл целый, трещин нет. В средние.

Я положил в соответствующую кучу.

— А этот? — Обрывок с рваным краем, весь в окислении.

Кузьма покачал головой:

— Хлам. Слишком маленький, слишком рваный. На выброс.