Александр Лобачев – Водный барон. Том 3 (страница 45)

«Дуб. Старый, выдержанный. Гниль — только снаружи, поверхностная. Внутри он крепкий».

Глеб оценивал профессионально: «Это хорошая баржа. Её строили на века, не на сезон. Шпангоуты из цельного дерева, киль массивный. Если очистить гниль, законопатить швы, усилить слабые места — она выдержит. Она была создана возить тяжёлые грузы. Наша машина — просто ещё один груз».

— Серафим, — позвал я. — Иди сюда.

Старый плотник подошёл, зашёл в воду, встал рядом.

— Осматривай, — сказал я. — Профессионально. Мне нужно знать: можно её спасти или нет?

Серафим кивнул молча. Достал нож, начал простукивать борта, ковырять дерево, проверять на прочность.

Он работал молча, методично. Обошёл всю баржу по периметру — насколько позволяли вода и ил. Залез внутрь, спустился в трюм по шатающейся лестнице.

Я ждал на берегу. Остальные мужики тоже молчали, смотрели.

Наконец Серафим вылез обратно. Весь в грязи, мокрый, но лицо задумчивое.

Подошёл ко мне, вытер руки о штаны:

— Страшная снаружи. Но костяк крепкий.

— Объясни, — попросил я.

Серафим кивнул:

— Шпангоуты — это рёбра судна, поперечные балки — все целые. Дубовые, толстые. Гниль их не взяла. Киль — основа, днище — тоже цел. Он лежит на иле, но не сломан, не треснут. Обшивка — доски бортов — местами прогнила, но не критично. Можно заменить худые доски, остальные оставить.

Он почесал бороду:

— Проблема — швы. Старая пакля вылезла, просачивается вода. Нужно всё выковырять, заново проконопатить паклей и смолой. Это долго, но выполнимо.

— Сколько времени? — спросил я.

Серафим подумал:

— Если работать без остановки, человек двадцать… неделя на очистку и ремонт основы. Ещё неделя на усиление и обшивку. Итого — две недели. Может, чуть больше, если найдём сложности внутри.

Я кивнул:

— Хорошо. Начинаем. Первое — вытаскиваем её на берег. Осушаем. Потом чистим, чиним. Что нужно?

Серафим оглядел баржу:

— Канаты. Толстые, прочные. Блоки, чтобы тянуть. Брёвна под днище, чтобы катить. И людей. Много людей. Эта махина тяжёлая как чёрт.

— Людей найду, остальное тоже, — пообещал я. — За работу!

Следующие два часа были адом.

Мы стояли по пояс в холодной, вонючей воде, закрепляя канаты под днищем баржи. Ил засасывал ноги, комары жрали живьём, солнце припекало.

Серафим командовал — коротко, жёстко:

— Канат под нос! Плотнее! Завязать морским узлом, а не бабьим!

— Брёвна под киль! Подсунуть глубже! Чтоб каталась, а не скребла дно!

— Блок на дерево! Нет, не на эту берёзу, она сломается! На дуб! Вон тот, толстый!

Я работал наравне со всеми. Таскал брёвна, вязал узлы, тянул канаты. Руки горели — старые раны от вёсел ещё не зажили полностью, но я не обращал внимания.

Кузьма тоже был здесь — худой, жилистый, весь в грязи по уши. Он, хоть и не плотник, но тоже мог таскать тяжести и держать канат.

Наконец Серафим крикнул:

— Готово! Все на канат! По моей команде — взяли!

Двадцать мужиков выстроились в линию, схватились за толстый пеньковый канат, натянутый через блок.

— Раз! Два! Три! Тянем!

Все навалились разом. Канат натянулся, заскрипел. Блок заскрежетал.

Баржа дёрнулась, но не сдвинулась.

— Ещё! — рявкнул Серафим. — тяните, мужики!

Они тянули, упираясь ногами в землю, наваливаясь всем весом.

Медленно, со страшным скрежетом и стоном дерева, баржа начала ползти.

Сантиметр. Ещё сантиметр. Ещё.

Брёвна под днищем катились, грязь хлюпала, вода выплёскивалась из трюма.

— Держать! Не бросать! — кричал Серафим. — Ещё десять саженей! Давай!

Руки горели огнём, спина, казалось, вот-вот сломается. Ноги у всех подкашивались. Но никто не отпускал.

Баржа ползла на берег — медленно, мучительно, как умирающее животное.

Наконец нос ткнулся в сухую землю. Корпус лёг горизонтально. Вода из трюма вытекла бурым потоком.

— Стоп! — крикнул Серафим. — Хватит!

Все бросили канат, упали на землю, тяжело дыша. Кто-то кашлял, кто-то смеялся от облегчения, кто-то просто лежал с закрытыми глазами.

Я сидел на земле, вытирая пот со лба. Руки тряслись от перенапряжения. Но баржа была на берегу.

Серафим подошёл, присел рядом:

— Вытащили, Мирон. Теперь можно работать.

Я поднял взгляд на баржу. С берега она выглядела ещё страшнее — огромная, серая, вся в грязи и наростах ракушек.

— Она выдержит машину? — спросил я.

Серафим проследил за моим взглядом:

— Корпус — выдержит. Дуб не ломается просто так. Но… — он замялся.

— Но что?

— Но ты говорил про бронь. Двойную обшивку. Войлок между слоями. Это вес, Мирон. Большой вес. Плюс машина твоя — котлы, трубы, железо. Ещё вес. Плюс дрова для топки. Ещё вес.

Он посмотрел на меня:

— Эта баржа погрузится в воду по ватерлинию. Может, даже ниже. Борта будут едва над водой. Малая волна — и через край хлынет. Мы не делаем изящное судно. Мы делаем плавучий гроб.

Я слушал и понимал: Серафим прав. Это будет не корабль, а танк. Медленный, тяжёлый, но неубиваемый. Главное — чтобы плавал. И чтобы выдержал удар о боны. Остальное неважно.

— Делай, как я сказал, — ответил я твёрдо. — Двойная обшивка. Войлок. Усиление шпангоутов. Мне не нужна скорость. Мне нужна прочность. Машина даст движение. Броня даст защиту. Вместе — это оружие.

Серафим кивнул:

— Хорошо, Мирон. Но знай: против течения она пойдёт как корова по льду. Машине твоей придётся вкалывать как десятерым бурлакам.

— Машина справится, — сказал я твердо, хотя и не знал, правда ли это.