Александр Лиманский – Лекарь Империи 19 (страница 46)

Судя по всему, недавно, щедро и с привлечением дизайнера, чьё представление о «стиле» формировалось на стыке журнала «Свадебный вестник» и каталога мебели Пензенской фабрики.

Стены перекрасили в пастельные тона, нежно-лиловый внизу, сливочный вверху, с разделительным молдингом из гипсокартонной лепнины, изображавшей то ли виноградные лозы, то ли ползучие розы.

Через каждые три метра в тонких золотистых рамах висели зеркала, отражая друг друга, создавая бесконечный коридор из света и цветочных композиций. Пахло свежими лилиями, лёгким парфюмом и едва уловимо, свежей краской, не успевшей до конца выветриться.

Провинция старается ей не быть. Получалось местами трогательно, местами нелепо, но в целом уютно. По крайней мере, под ногами лежал ламинат вместо линолеума, и на том спасибо.

До начала церемонии оставалось минут пятнадцать.

В холле толклись гости, переговаривались, перекладывали букеты с места на место, и в центре всей этой суеты стояла Вероника Сергеевна Орлова в белом платье и на невысоких каблуках, наводя порядок. Платье было именно тем. Лаконичным, без зефирных рюшей и кондитерского декора, с чистой линией выреза и узким поясом на талии. Она выглядела в нём сногсшибательно!

Фельдшерский инстинкт контроля, намертво вбитый годами работы на скорой, включился на полную мощность. Ника работала, как командир приёмного покоя, быстро и точно.

— Семён! — голос её рассёк холл. — Бутоньерка криво. Левее. Ещё левее. Стой. Не дыши.

Семён Величко замер посреди холла, вытянувшись по стойке смирно. В сером костюме, купленном, судя по всему, специально для этого дня, он выглядел непривычно торжественно и несчастно, потому что Ника уже третий раз поправляла ему бутоньерку.

— Артём! — Ника развернулась на каблуках. — Кольца где?

Артём Воронов, свидетель жениха, стоял у окна в тёмно-сером костюме с узким галстуком и выражением лица, получившего боевую задачу. Он хлопнул себя по нагрудному карману.

— Здесь, Ника. Оба. Проверял дважды.

— Паспорта?

— Внутренний карман слева. Твой и Ильи. Проверял трижды.

— Заявление?

— Ника, — Артём поднял обе руки ладонями вверх. — Всё на месте, я анестезиолог и вещи не теряю. Как и пациентов между прочим.

— Это не смешно, — отрезала Ника, но в уголке её губ дрогнула мгновенная непроизвольная улыбка, тут же задавленная волевым усилием.

Не до смеха ей сейчас было. Ей нужен был контроль, порядок и абсолютная уверенность в том, что каждая деталь этого дня стоит на своём месте и никуда не сдвинется.

За ней, на полшага позади, семенила Кристина, она была подружка невесты. В нежно-голубом платье до колен, с заколотыми волосами и букетиком белых фрезий в руках, она выглядела мило и встревоженно одновременно. Каждый раз, когда Ника поворачивалась, Кристина ловила край легкой, полупрозрачной фаты и аккуратно расправляла, не давая зацепиться за стулья, углы и дверные ручки.

— Ника, ты прекрасно выглядишь, — говорила она, поправляя складку на шлейфе. — Просто дыши. Всё будет хорошо.

— Я дышу, — ответила Ника напряжённым тоном. — Я прекрасно дышу. Шестнадцать вдохов в минуту, нормальная частота для взрослого в покое.

— Ты не в покое, — тихо заметила Кристина.

— Я в абсолютном покое, — Ника поправила собственную фату, поймав отражение в ближайшем зеркале. Руки её двигались уверенно и быстро. Но пальцы едва заметно дрожали, и видно это было только тому, кто знал, куда смотреть, а я как раз и знал.

Я стоял в центре холла в безупречном тёмно-синем костюме, купленном вместе с Вероникой. Белая рубашка, узкий галстук в тон платью Ники, запонки от Коровина с гравировкой «ИР», Илья Разумовский, и ботинки, начищенные до зеркального блеска стараниями Кристины: она вчера вечером отобрала их у меня со словами «жених не может прийти в ЗАГС в пыльных ботинках».

Я был абсолютно спокоен. Как хирург перед плановой операцией, когда инструменты разложены, бригада на месте, а пациент, то есть я, согласен на процедуру, информированное добровольное согласие подписано, противопоказания отсутствуют.

Дыхание шло ровно, руки не дрожали, мысли оставались ясными.

Я смотрел на Нику, как она мечется по холлу, отдаёт команды, поправляет чужие бутоньерки, проверяет кольца в чужих карманах, и думал: господи, какая же она красивая. Вот такая, взвинченная, с дрожащими пальцами и стальным голосом, красивая глянцевой и одновременно живой красотой.

Ника пронеслась мимо меня, это был очередной вираж по холлу, на этот раз в направлении коридора, ведущего к залу церемонии, и я протянул руку.

Мягко и уверенно поймал её за талию и притянул к себе. Она по инерции сделала ещё полшага вперёд, упёрлась ладонями мне в грудь и подняла лицо.

Тёмно-карие глаза смотрели на меня снизу вверх, губы её были сжаты, щёки розовели, на виске темнела непослушная прядь, выбившаяся из причёски.

Я заправил прядь ей за ухо.

— Ника, — сказал я тихо, с улыбкой. — Выдохни.

— Я выдыхаю, — она попыталась вырваться. — Мне надо проверить…

— Ника, — я не отпустил, наклонился ближе, и голос мой зазвучал мягко, с той лёгкой иронией, которая между нами давно стала языком нежности. — Мы в ЗАГСе, никто здесь не умрёт. Кольца у Артёма, паспорта тоже, бутоньерка Семёна висит ровно, Кристина держит фату, и через четырнадцать минут мы войдём в зал, скажем «да» и станем мужем и женой. Всё под контролем.

Ника фыркнула, и звук этот вышел нервным, рваным, с маленьким непроизвольным смешком на хвосте.

— Ты невыносим, Разумовский, — сказала она, но плечи её опустились на полсантиметра. Напряжение, сжимавшее её тело в тугую пружину, чуть-чуть ослабло, я почувствовал это руками, лежавшими на её талии.

— Я знаю, — ответил я. — Именно поэтому ты за меня выходишь. Больше никто не выдержит.

Она несильно ткнула меня кулаком в плечо, привычным жестом, означающим одновременно «идиот», «люблю» и «отпусти, мне надо проверить зал». Я отпустил, и она развернулась, поправила платье и двинулась в направлении двери. Но прежде чем уйти, она на секунду обернулась и посмотрела на меня быстрым, тёплым, незащищенным взглядом.

— Ты красивый, — сказала она тихо. — В этом костюме. Просто… красивый.

И ушла, прежде чем я успел ответить.

Я стоял в холле муромского ЗАГСа и улыбался.

На правом плече шевельнулся знакомый тёплый груз. Фырк материализовался наполовину, только мордочка, торчащая из-за воротника и прошептал мне в ухо:

— Двуногий, у тебя выражение лица, как у контуженного. Возьми себя в руки. Через тринадцать минут тебе надо говорить связные слова.

— Тише, Фырк, — ответил я беззвучно, одними губами.

— Она красивая, — добавил бурундук и спрятался обратно за воротник.

На этот раз я не стал ему возражать.

Пока Ника инспектировала зал церемонии, я отступил к стене и привалился плечом к зеркалу.

Отсюда, из угла, холл ЗАГСа открывался целиком и я позволил себе то, что делал всегда перед сложной операцией: осмотрел поле деятельности.

Я скользнул взглядом по гостям. Мои и Никины, они перемешались в одну кучу, в которой белые халаты заменили костюмы и платья, но суть осталась прежней. Куда ни посмотри, везде стояли лекари, все до единого, если не считать пары Никиных подруг со скорой. А барона фон Штальберга, приславшего корзину цветов и открытку с витиеватым поздравлением, не было. У него оказались дела во Владимире.

У дальней стены, возле окна, стояла группа лиц, чьего расположения друг возле друга на свадьбе я никак не ожидал.

В строгом тёмно-бордовом костюме, дорогом и безупречно сидящем, с ниткой жемчуга на шее, стояла Анна Витальевна Кобрук. Рядом неуютно переминался Корнелий Фомич Мышкин в гражданском. Серый пиджак висел на худых плечах мешковато, галстук был завязан узлом, выдававшим человека, надевающего галстук раз в пятилетку, и весь его облик источал специфическую неловкость.

Третьим в этой кучке стоял Игорь Степанович Шаповалов и просто сиял. Широкие плечи развёрнуты, подбородок поднят, и на обычно суровом лице застыло выражение отеческой гордости, которое он даже не пытался скрыть.

Трое переговаривались вполголоса, склонив головы друг к другу. Со стороны это выглядело не как свадьба. Это выглядело как консилиум перед сложной операцией. Не хватало только рентгеновских снимков на стене.

Чуть поодаль от этой тройки, у колонны с искусственным плющом, стоял Денис Грач. Выглядел он так, словно только что сошёл с обложки медицинского журнала. Лицо его хранило привычное отстранённое, чуть аутичное выражение, и внимательные, холодные глаза медленно сканировали толпу, перемещаясь от одного гостя к другому с цепкостью диагностического аппарата.

Я был готов поставить зарплату: прямо сейчас он мысленно ставит диагнозы каждому присутствующему. Поймал его взгляд. Грач едва заметно кивнул. Одним движением подбородка. Я кивнул в ответ. Между нами не требовались слова. Всё было сказано в процедурном кабинете три дня назад.

Ближе к центру холла расположилась моя команда.

У Тарасова в костюме явно что-то не сходилось. Пиджак натягивался на спине, рукава заканчивались на два сантиметра выше запястий, и воротник рубашки он расстегнул на верхнюю пуговицу, потому что застегнуть не смог физически. Стоял он, расставив ноги, засунув руки в карманы, с видом человека, поставленного охранять вход.

Рядом с Тарасовым стоял Захар Петрович Коровин в старом, но отутюженном до хруста пиджаке, с белым платочком, сложенным треугольником и торчавшим из нагрудного кармана.