Александр Лиманский – Лекарь Империи 19 (страница 45)

Фырк промолчал, он был доволен. Он ждал этого момента. Ждал, когда двуногий перестанет жалеть себя и снова станет тем, кем был. Невыносимым, упрямым, гениальным занудой, живущим ради работы.

Переход между городской больницей и Диагностическим центром представлял собой застеклённую галерею, это был длинный, светлый коридор с панорамными окнами на больничный двор и парковку. Строил этот переход барон фон Штальберг, и строил на совесть. Тёплый пол, мягкое освещение. Цивилизация после древнеимперского линолеума старой хирургии.

Я шёл по этому переходу и думал.

Почему сейчас, именно в эту минуту, я вдруг почувствовал себя живым? Откуда взялась эта дерзость, это упрямое, звериное желание работать, от которого чешутся руки и ускоряется мышление?

Неужели всё дело в том мгновенном проблеске Сонара? Одна секунда тусклого золотистого контура, и я снова готов сворачивать горы? Выходит, я завишу от магии. От дара, от Искры и от способности видеть невидимое.

Вся моя уверенность, это иллюзия, построенная на костыле, и стоит убрать костыль, как гениальный мастер-целитель Разумовский превращается в жалкое, трясущееся существо, считающее баржи на реке?

Нет.

Я замедлил шаг.

У меня снова появилась цель — восстановить дар. Вернулась конкретная, решаемая задача. Ежедневные тренировки, попытки, протокол реабилитации, который нужно разработать с нуля. Мозг, две с половиной недели гнивший от безделья, вцепился в эту задачу и ожил.

А уверенность? Она никуда не девалась. Она лежала внутри, на самом дне, под слоем страха, тревоги за окружающих, и ждала.

Я всегда думал, что тогда, на кухне, Ника была права.

Диагнозы ставил я. Пациентов вытаскивал я.

Сонар подсвечивал, но решения принимал мозг, и он работал без подсветки. Это не магия. Это фундамент. Я отличный хирург. Был им до Сонара и остался после.

И сейчас я шёл по переходу между двумя зданиями, и с каждым шагом плечи расправлялись шире, и подбородок поднимался выше, и в глазах загорался огонь.

Мастер-целитель Разумовский возвращался на работу.

Стеклянные двери Диагностического центра разъехались, впуская меня в холл.

Центр жил обычной рабочей жизнью. За стойкой ресепшена две девушки в форменных голубых блузках стучали по клавиатурам. Медсестра в коридоре несла стопку медицинских карт.

У кулера стояли двое, я узнал их раньше, чем разглядел лица, это были Коровин и Семён. Старый фельдшер и молодой ординатор, застигнутые за извечным больничным ритуалом, наполнением пластиковых стаканчиков водой между обходами.

Я сделал шаг внутрь и холл замер.

Первой среагировала девушка за ресепшеном, та, что сидела ближе к двери. Пальцы её остановились над клавиатурой, рот приоткрылся, и на лице проступило выражение человека, увидевшего призрака. Вторая девушка подняла голову, проследила за взглядом коллеги и тоже замерла.

Медсестра с карточками обернулась. Карточки опасно накренились, верхняя соскользнула и спланировала на пол. У кулера Коровин медленно опустил стаканчик. Семён, повернулся, и я увидел его лицо. Побледневшее, с расширенными зрачками и подрагивающей нижней губой.

Я успел подумать: что не так? Ширинка расстёгнута? Кровь на лице? Я провёл рукой по щеке, было чисто. Глянул вниз, всё в порядке. Тогда что? Почему на меня смотрят так, будто я восстал из мёртвых?

Впрочем, в каком-то смысле, я восстал.

Коровин начал медленно, весомо хлопать. Старый фельдшер стоял у кулера с мокрым стаканчиком в левой руке и хлопал правой по тыльной стороне левой ладони. Его лицо оставалось спокойным, но глаза блестели.

Семён присоединился мгновенно. Стаканчик полетел в урну, его ладони захлопали быстро, горячо, с юношеским энтузиазмом.

Ресепшн подхватил. Обе девушки, забыв про клавиатуры, аплодировали стоя.

Из смотровой, привлечённый шумом, выглянул Тарасов. Увидел меня, и на его обычно суровом, бетонном лице расплылась широкая, мальчишеская ухмылка, и он захлопал. Дверь диагностического кабинета открылась.

Зиновьева. Она остановилась на пороге, окинула сцену быстрым, привычно фиксирующим детали взглядом, и тоже начала хлопать. На её обычно ледяном лице проступила настоящая и теплая улыбка.

Из-за спины Зиновьевой робко выглянула Ордынская, в ее глазах блестели слёзы, ладони хлопали мелко и часто.

Холл взорвался.

Аплодисменты волной прокатились по Диагностическому центру, от ресепшена до коридора, от коридора до палат и до перевязочной, откуда выглянул незнакомый медбрат и тоже захлопал, не понимая толком, в честь чего овация, но подхваченный общим порывом. Пациент в инвалидном кресле, стоявший у лифта, повернулся и неуверенно захлопал одной рукой, потому что вторая лежала в гипсе.

Овация. В честь человека, выжившего после токсической комы, перенёсшего ментальный ледник, реанимацию, и вернувшегося. Живого. На ногах. С горящими глазами.

И вдруг, невыносимо, обжигающе до корней волос мне стало стыдно.

Уши мои вспыхнули. Я стоял посреди холла, с бурундуком на плече, и не знал куда деть глаза.

Я привык командовать. Привык спасать, принимать благодарность в форме сухих кивков и профессионального уважения.

Но искреннее человеческое обожание, лица, сияющие радостью, мокрые от слёз глаза Ордынской, ухмылка Тарасова и аплодисменты Коровина, к этому я так и не научился быть готовым.

Я поднял руку. Кривовато улыбнулся, помахал ладонью, мол, спасибо, хватит, всё в порядке, я живой. Аплодисменты не утихли. Стали громче.

— Как неловко, — пробормотал Фырк мне в ухо с плеча. — Триста лет живу, а такого стыда ещё не испытывал. Двуногий, ты красный, как варёный рак. Я краснею вместе с тобой. Астрально.

— Тихо, — прошипел я сквозь зубы, не переставая улыбаться.

Я прошел быстрым шагом через холл. Аплодисменты за спиной стихали, рассыпались отдельными хлопками и наконец замерли.

Моя «золотая пятёрка» ждала у входа в зал диагностики. Коровин стоял справа, сложив руки на груди. Слева Тарасов, привалившись плечом к дверному косяку. Зиновьева, прямая и невозмутимая стояла в центре. За её спиной маячили Семён и Ордынская.

Моя команда. Люди, ради которых стоило выбираться из темноты.

— Хватит митинговать, — скомандовал я на ходу, проходя мимо них и толкая дверь переговорной. — За мной.

Они потянулись следом.

Зал диагностики выглядел так, как я его оставил. Длинный овальный стол, стулья с колёсиками, маркерная доска, исписанная вдоль и поперёк формулами, стрелками и вопросительными знаками. В углу стоял проектор, на подоконнике стояла кофемашина, подаренная Штальбергом на открытие Центра.

Дом.

Я бросил куртку на ближайший стул. Энергично потер ладони, ощущая знакомое покалывание в кончиках пальцев, означавшее, что мозг проснулся и требует задачу.

— Так, — сказал я, оборачиваясь к команде. Голос мой звучал собранно, с рабочим напором, — Что у нас тут? Не стойте столбами. Вводите в курс дела. Сложные случаи? Неясные диагнозы? Пациенты, застрявшие между версиями? Давайте, выкладывайте.

Пятеро взрослых, профессиональных людей стояли вокруг стола и молчали. Коровин разглядывал потолок. Тарасов изучал свои ботинки. Зиновьева смотрела прямо перед собой с непроницаемым лицом. Ордынская прижимала к груди папку и тихо краснела. Семён переминался с ноги на ногу, косился на дверь и явно мечтал провалиться сквозь землю.

Неловкая, вязкая пауза повисла в воздухе.

Я переводил взгляд с одного лица на другое. Считывал: тревога, облегчение, радость и страх. Страх, природу которого мне объяснять было не нужно.

Я и так знал. Ника.

Боевой фельдшер и мой личный террорист, она провела с этими людьми воспитательную беседу. Они её боялись.

Первым набрался смелости Семён.

Он сделал полшага вперёд, откашлялся, ещё раз, покосился на дверь, чтобы убедиться, что за ней не стоит Ника с лопаткой, и заговорил.

— Шеф… Илья. Мы, правда, безумно рады вашему возвращению. Просто… — он сглотнул. — Вероника Сергеевна… Она нам строго-настрого…

Он не договорил. Посмотрел на Коровина, тот пожал плечами, Посмотрел на Тарасова, тот отвёл глаза. Посмотрел на Зиновьевь, та чуть заметно качнула головой: мол, сам начал, сам и закончи.

Я поднял руку.

— С Вероникой Сергеевной, — произнёс я ровно, глядя каждому в глаза по очереди, — я разберусь сам. Лично. Это моя ответственность и моя проблема.

Пауза. Я обвёл команду взглядом.

— А вы — открывайте карты. Давайте, вводите меня в курс дела. Истории болезней, нерешённые кейсы, подвисшие диагнозы. Всё на стол.

Я выпрямился. Широко, уверенно улыбнулся.

— Я вернулся.

Глава 20

ЗАГС города Мурома пережил ремонт.