Александр Кленов – Очищение (страница 20)

– Ну, прямо как в детстве, – подумал Пахомыч, глядя из раскрытого окошка на последствия аварии, живо представив перед глазами яркие последствия бомбежки советскими самолетами дороги, на которой находилась немецкая отступающая колонна. Те же покореженные машины, вот только танков сползающих на обочину не хватает, да вместо немецких воплей слышится обильный русский мат, сопровождаемый угрозами. Да, такие времена сейчас – один стал круче другого. Не то, что раньше.

Все чаще и чаще вспоминал Пахомыч свое белорусское военное детство, когда жить было страшно, но интересно, когда они, будучи мальчишками, общались с врагами, остановившимися в их деревне на постой, и которые оказались не такими уж страшными и жестокими. Конечно в основном в те дни, когда им не напоминали о своем существовании партизаны. И тогда еще надо было посмотреть, от кого исходила более реальная угроза от пахнущих одеколоном немцев уходящих из деревни в лес или от заросших щетиной партизан выходящих из леса и тут же, по горячим следам, начинающих устанавливать свои порядки и свой суд.

Однако неспешное, по давней российской традиции, дорожное разбирательство порядком затянулось. И с той и с другой стороны скопилось уже немало машин, гудящих, требующих освобождения проезжей части.

– Не было бы жертв, – подумал Пахомыч и снова погрузился в воспоминания.

Почему то он все чаще и чаще стал вспоминать прошлое? Особенно свое фронтовое детство, свою зависть в конце затянувшейся войны, когда в родные дома стали возвращаться первые фронтовики с ранней сединой на висках и с позвякивающими на груди орденами и медалями. На которые белобрысый Васька мог смотреть часами, кусая до боли губы от отчаяния, что не успел по малолетству «популять» из автомата по «фрицам» как их все тогда называли. Уж он то дошел бы до самого Берлина, уж у него наград то было бы поболее. Вспоминал он и немецких солдат, угощавших его шоколадом. Говоривших на ломанном русском языке, что такой же вот белокурый Васька, только с другим именем, ждет его на далекой родине. А сам Васька не мог понять, что делают здесь эти солдаты, чужие люди, которых так боятся матери и старики. Если их дома ждут их Васьки, и почему сам Васька из-за этого не видит своего отца, вместе с другими ушедшего защищать Родину, но пропустивший в собственную деревню этих чужих дядек, жующих « шикалад» и весело пиликающих на губных гармониках.

Почему же Пахомыч так часто вспоминает ту, навсегда канувшую в небытие жизнь, словно невольно сравнивая ее с жизнью сегодняшней, в которой хоть и нет веселых немцев с засученными по локоть рукавами, забирающих каждое утро у селян «млеко» и «яйко», на прокорм доблестной германской армии; но, тем не менее, ощущение такое, что ты вновь в оккупации. В оккупации чужой, враждебной воли, навязанной русской душе. Ежедневно обливающей тебя помоями цинизма и разврата, не прикрытого равнодушия.

Нет немцев, нет оккупантов? Да полно те Василий Пахомыч, не вы ли сталкиваетесь с ними каждый день на рынке, не они ли ведут себя все развязанее и наглее, как подлинные захватчики. Только от них не пахнет одеколоном и шоколадкой вас, Василий Пахомыч, ни кто не угостит. Не дождетесь вы доброго слова от них, заросших щетиной, волосатых и смуглых пришельцев. А вот обобрать вас, заставить выполнить свои требования они могут. Законы рынка это называется. Только вот откуда взялись такие законы? Почему я не могу свою продукцию продать за ту цену, которую я считаю достойной, а вынужден запрашивать ту, которую диктует мне какой-нибудь небритый Саид. Тот, который за свою жизнь не вырастил ни одного, даже завалящего арбуза? И всё только по тому, что у него есть сила, пистолет в кармане, а его волосатую спину прикрывает, купленный им, нечистый на руку милиционер, позорящий доброе имя своих родителей, которые в это время тоже мучаются над бременем произвола такого же вот «Саида» или «Абрама» засевшего в начальском кабинете.

Это ли не оккупация, это ли не война на истребление, в которой военные действия ведутся почему-то только с одной стороны. Сколько же это может продолжаться? Сколько же можно терпеть подобную жизнь, подслащивая ее заморскими «сникерсами» и запивая «йогуртами» и «растишками» вместо варенцов и кефиров, которые для русского организма намного полезнее всякой демократической химии, радостно предлагаемой с экранов телевизора. Пахомыч сплюнул.

Ну вот, опять он за свое. Опять он треплет в бессилии свои старые нервы. Опять переживает за всех и вся. За чужих и своих внуков, которых ненаглядная доченька, как пить дать, каждое утро травит «растишками». От которых еще неизвестно что вырастет. Сколько же можно перемалывать в бессильном гневе одни и те же мысли, размышлять над тем, что происходит в стране, о том, откуда все это взялось и когда все это закончится.

Ну вот, кажется, освободилась дорога, убрали этот покореженный трейлер, можно ехать дальше, побольше обращать внимание на дорогу и поменьше думать о своей головной боли. Пахомыч нажал на газ и двинулся за остальными машинами, которые поминутно взревывали своими моторами, изголодавшись по скорости, так как чужой печальный пример опять не привел ни к каким результатам. Что же сегодня предстоит? А все то же, что и обычно. Опять к рядам подойдут два черных негодяя проверять цены в начале дня, а потом , в конце дня, забрать половину выручки у людей целый день простоявших в рыночной духоте, у людей, которые безропотно отдадут им свои честно вырученные за свой товар деньги.

Да, это оккупация и еще неизвестно, какая из них страшнее, та, которая давно закончилась или эта, что продолжается и все более ширится, а значит рано или поздно начнутся и боевые действия, иначе только гибель и рабство. Ну, нет! Сегодня я все-таки решусь, сегодня эти бараньи пастухи не увидят моих денег. Если молодежь их боится, то это их личное дело, пусть отвечают перед собственной совестью, а свою честь Пахомыч, сын военного детства больше не позволит марать этим человекообразным обезьянам. Хватит! Если молодым наплевать на свою честь и достоинство, то ему, прошедшему нелегкую жизнь и повидавшему всякое, не все равно, кем жить на своей земле. Сегодня он все – таки решится. Сегодня эти оккупанты не увидят его денег.

Он уже давно размышлял над вопросом, как выйти из этого ненавистного ига, но все не мог найти решение. Все, что он мог – это трудиться на собственной земле, но одними овощами сыт не будешь. Их надо превращать в деньги и сделать это можно только в городе. Из трех рынков, единственным подходящим был тот, на котором он и торговал. В два других нечего было и соваться. Они оба были вещевые, мебельные, строительные, в общем, к сельскому хозяйству, не имеющие ни какого отношения. Но за торговлю на рынке нужно было платить дань этим ненасытным пришельцам, давно прибравшим рынок к своим рукам. Всех нежелающих платить, они наказывали, уничтожая товар. В городе, на улицах тоже нельзя было пристроиться. Нужно специальное разрешение, да и «своих» хищников, желающих поживиться за чужой счет, было не мало.

И поэтому Пахомыч давно уже присмотрел на территории рынка, можно сказать на отшибе, хорошее местечко. Торговля там конечно будет с земли, но зато не надо уже будет платить за место в ряду. И вот сейчас, опять вспомнив детство, германских оккупантов, решил – все хватит! По обычной своей дороге Пахомыч въехал в город тут же окунувшись в шумную, хаотичную атмосферу вечного праздника потребления. Но старый, и опытный в жизни Пахомыч знал, что под маской веселья и беззаботности скрыты тысячи каких-то своих проблем и надежд и равнодушно скользил взглядом по поверхности пестрых реклам в радостно суетливом городском шуме.

Свернув в сторону рынка, он въехал в ворота и поставил машину на стоянку для всех приезжающих, уплатив обычную сумму охраннику. А затем двинулся на присмотренное им место для торговли, перед этим издали взглянув на торговые ряды.

Его обычное место было не занято и зияло среди ряда торговцев и их товаров, словно выбитый зуб.

– Вот и пусть пустует, – Подумал Пахомыч и пошел дальше. Место, что он облюбовал, было тоже ни кем не занято. Главной особенностью его было то, что находилось оно сразу за стоянкой, то есть не на открытом у входа на рынок месте и недалеко от его машины.

Встретив по дороге знакомого он попросил у него покараулить у этого места, а сам быстро перетаскал свои ящики. Наконец все разложив, он устроившись по удобнее, стал дожидаться покупателей.

По началу люди проходили мимо, словно не замечая его, так как видимо привыкли, что в этом месте никто не торгует. Но вот какая-то дамочка, спешившая по своим делам, небрежно спросив по ходу о цене, остановилась, привлеченная этой самой ценой, что оказалась ниже, чем у других и, набрав пару-тройку десятков самых сочных плодов, дамочка очень довольная покупкой поспешила дальше.

Но то ли базарный ветер услышал цены Пахомыча, то ли иная какая причина, но покупатель вдруг попер как рыба в прикормленном месте, и Пахомыч принялся за веселую торговлю, хотя никто с ним почти и не торговался. За те два часа, что он реализовал свой товар, никто к нему из «этих» так и не подошел, а после торговли, он просто собрав свои пустые ящики отнес их в машину, сел в нее и пересчитал вырученные деньги. В этот день заниматься подсчетом прибыли ему было особенно приятно, т.к. ни один рубль из этой суммы не попал в хищные лапы тех, кто кроме как отбирать чужое ничего не умел. Закончив это приятное занятие, Пахомыч бросил деньги в бардачок и запустил стартер. Через какое-то время, он, вырвавшись из душных объятий города, уже несся по мере возможностей своего железного скакуна в потоке других автомобилей, в сторону своего Медведково…