Александерас Ув – Варенье из волшебных персиков, запрещенное к провозу (страница 4)

Он вполне мог бы тут жить. Покупать рисовые пирамидки-онигири и пельмешки-гёдза в магазинчиках «Семь-одиннадцать». Смаковать чай со сладостями на плоской крыше, всматриваясь в голубые созвездия огней небоскребов и стремительные черточки скоростных экспрессов. Нанизывать на нить, свитую из недель и месяцев, жемчужины дней. И слов, пытаясь найти в их узоре нечто большее, чем он кажется.

Три школьницы в очень коротких клетчатых юбочках, черных гетрах выше колен, белых рубашках навыпуск и длинных мужских полосатых галстуках запечатлевали себя на телефон. Наклонялись, поднимали руки вверх с разведенными в виде буквы V пальцами, надували губки, демонстративно чмокая друг друга, выставляли напоказ длинные тонкие ноги, в общем, вовсю искушали и влюбляли в себя Мироздание.

А может меня просто на них тянет, подумалось Генриху. И я устал от умудренных, прагматичных, уверенных особ, которые точно знают себе цену. Отягощен рассудительностью, важностью и взрослостью с ее неотъемлемым спутником – высокомерием. А мне хочется чистоты, восторженных глаз, воспринимающих все взаправду. Искренности и непосредственности. Легкости и отзывчивости.

Девушки улыбнулись Генриху, когда он подошел к ним ближе – словно заговорщики, встречающие сообщника. Потому что в их взглядах явно читалось: «Генрих, ты ведь тоже не против пошалить вместе с нами? Ну мы то знаем, как оно на самом деле!»

Генрих смутился.

Узенькая улица, разлинованая белыми линиями, как какая-нибудь большая солидная многополоска, с зелеными полосами, обозначающими тротуар, вывела Генриха к торговому центру.

Пятничный вечер настойчиво напоминал о чае в фарфоровых чашечках, тарелочках – одна над другой, со сладостями разных видов. О неторопливости и чинности чайных сервизов и отношений. Поэтому Генрих оказался в ярко освещенном холле торгового центра. В тот удачный миг, когда дверца лифта, ведущего в зону чайного комфорта, еще не закрылись. Генрих, выкрикнув «Омаэчикудасай!», рванул что есть сил и заскочил в кабину в последнюю секунду.

Внутри находился один человек. Женщина в длинном плотном платье коричнево-сизово цвета, надетом на черный облегающий гольф, и черных облегающих лосинах ло щиколоток. В руках она держала тот самый набор оригами.

Она, сдвинувшись вглубь кабины, посмотрела на Генриха слегка ошалелым взглядом. Потом выдохнула.

– Это – вы?

Генрих подтвердил. И невпопад добавил по иназумски: «Спасибо, что подождали».

Женщина смотрела непонятным взглядом, в котором смешивалось растерянность, сомнение и даже озабоченность.

– Скажите, вас зовут Йоган Шварцкопф?

Генрих удивленно покачал головой и назвался.

– Странное совпадение, – нахмурилась женщина.– Какова вероятность того, что в один день два человека оставят в аэропорту Наруто свои велосипеды и их будут разыскивать в многомиллионном городе?

– Мне хочется сказать, – признался Генрих, – что закономерности, которых не понимают, называются случайностями, но, боюсь, я снова вызову у вас раздражение.

– Не бойтесь, оно меня и не покидало, – женщина пристально рассматривала Генриха. – Может, у вас есть какая-нибудь другая фамилия? Или псевдоним? Хотя нет, это глупо.

– Если мне когда-нибудь предложат поменять имя и фамилию, скорее всего, я выберу имя Мейер. Не знаю, почему, но оно мне кажется гораздо звучнее, чем Генрих. И тем более, Йоган. А что, кто-то еще оставил велосипед в Наруто?

– Вот какая странность, – с готовностью подтвердила женщина.

Они вышли из лифта в атриум и остановились.

Это была курьерская служба доставки велосипедов, рассказывала женщина. Минут пятнадцать после того, как они расстались. Или нет, даже раньше. Два человека в серой униформе подошли именно к ней, что хоть и объяснимо, но все равно тоже странно. Какой-то Йоган Шварцкопф оставил свой велосипед в Наруто, служащие аэропорта оформили особую доставку и теперь служба розыска гоняет на своих фургончиках по всему городу, отыскивая следы Йогана.

– Они не могли перепутать имена? Все европейские для них на один звук и написанный впопыхах иероглифы прочитали иначе?

– Даже баночки с джемом из волшебных персиков, – заметила женщина, – выглядят более убедительнее по сравнению с этим предположением. Хотя, вы не поверите, я тоже подумала про такой вариант. Что вы собирались тут делать?

– Пятничное чаепитие, – напомнил Генрих.

Женщина пожала плечами.

– А затем?

– Затем по плану станция Шинагавы. Туда, откуда Утагава Хиросиге начинал свое долгое путешествие в поисках мифической дороги Токайдо. На стареньком шумном мотоцикле «Кавасаки», в потертой кожаной куртке и пестрой бандане. Под пронзительный напев «Всадник в небесах». Только вместо мотоцикла у меня велосипед «Кавасаки» и цель попроще.

Женщина благодушно улыбнулась.

– Я тоже ее когда-то искала. Дорогу в страну Ёму. Забавно.

– Мне кажется, этого не стоит стыдиться, – задумчиво произнес Генрих.

Женщина с усмешкой тряхнула каштановыми локонами.

– Я о другом. Забавно, как все в мире закручено. Сейчас я работаю конструктором на том самом «Кавасаки Моторс». Подразделение велосипедов, отдел конструкций – мы разрабатываем сочленения и складной механизм. И мне встречается … – женщина смерила Генриха оценивающим и одновременно добродушным взглядом, – субъект с велосипедом «Кавасаки», который тоже хочет повторить путь Хиросиге.

Собеседница Генриха снисходительно усмехнулась.

– А вообще мне хочется вас, Генрих, поколотить. За вот это «не стоит стыдиться». Мне не нужна поддержка и вот эти подбадривающие интонации, словно я в них нуждаюсь. И словно незаметно, что я сильная.

Она обвела взглядом залитое светом пространство Атриума, скользнула взглядом по длинному ряду заведений быстрого питания и решительно произнесла.

– Знаете, что, идемте, – я устрою вам настоящее Иназумское пятничное чаепитие, с пироженками и вкусняшками. Как компенсацию от утраты байка. Черный чай с лимоном или молоком, все, как полагается.

Она действовала уверенно, расчетливо и споро. Выбрала столик, обстоятельно, с очаровывающей доверительностью поговорила с молоденькими продавцами, затем вернулась к Генриху, огляделась и удовлетворенно опустила свои оригами на стол.

– Что вы так на меня смотрите? – спросила она, элегантно садясь за стол.

– В каждом вашем движении чувствуется грация, – пояснил Генрих. – Не демонстративная, напоказ, а естественная тонкая женственность. Редко у кого такую вижу. Она сочетается с целеустремленностью. Вы, скорее всего, не цедите долго-долго кофе по утрам, медлительно раздумывая, с чего начать день, и не возитесь часами с косметикой. Быстрая и деловитая.

– Вам такое не нравится? – осведомилась женщина.

– Нравится, – односложно ответил Генрих.

На их столик аккуратно поставили трехъярусную тортовницу, полную кусочков многослойных тортов и пирожных, возле нее – фарфоровый тонкий чайник с молочником и хрупкие чашечки на блюдцах. Блестели чайные ложечки викторианского стиля.

– Не хватает еще плюшевых мишек или пингвинчиков, – увлеченно рассказывала собеседница Генриха, – Ну, как обычно изображают правильное пятничное чаепитие на картинках. А вообще, занятно. Мы увлекаемся культурой Иназумы, а сами иназумцы без ума от европейских традиций. Викторианское файв-о-клок, мейды, названия магазинов и брендов: «Эль Леон», «Ла Конбини» – словно где-нибудь между Испанией и Францией.

– Так всегда бывает. Мы тянемся к чему-то такому, чего нет рядом. Что умирает в обыденности. Что заслоняет привычность.

– Давайте не будем говорить за всех, – недовольно поморщилась собеседница. – Вот эти ваши менторские замечания бесят.

– Я тянусь к тому, чего нет рядом, – послушно уточнил Генрих.

– Так стараетесь мне понравиться? – спросила женщина. – Ни слова против?

– И не надейтесь, что я буду вас добиваться. Это всего лишь вежливость. Чаепитию полагается быть чинным и даже чопорным.

– Да у вас, оказывается, сплошные достоинства. Что еще более выводит из себя.

Женщина беззаботно смотрела на Генриха и по сторонам. Для выведенной из себя она выглядела чересчур довольной.

Они пили чай со сладостями, неторопливо и церемонно. Словно дети, согретые ласковым солнцем, окутанные безмятежностью и не замечающие ничего вокруг. Смотрели друг другу в глаза и убеждали себя, что, собственно, ничего не происходит. А трепетная мягкость, она – от чая, от яркого уюта места, от вежливости окружающих, которые демонстративно не замечают их. Потому что это необыкновенно важно: пить чай двум людям, чтобы понять друга. Растворяя слова ненужных вопросов в маленьких глоточках и кусочках пирожных.

Когда они вышли из Плазы, улицы уже оставила невесомая нежность вечера пятницы, хотя, как заметила спутница Генриха, время оставалось еще детским.

– Тут неподалеку, – сообщила она, с наслаждением вдыхая теплый воздух, – есть совсем небольшой храм. В особом стиле. Вы бывали в Хакурейском храме?

Генрих кивнул, подтверждая.

– Этот в таком же стиле. Дорожки, ведущие в никуда. Упирающиеся в зеленую изгородь. Зал, словно неоконченный или даже обрезанный. Иназумцы считают, что все это продолжаются в других мирах. И где-то там этот небольшой уголочек продлевается до большого храма и большого сада, с озерцами, мостиками и павильонами. Когда я там бываю, эта мысль меня завораживает.