Александерас Ув – Варенье из волшебных персиков, запрещенное к провозу (страница 2)

– Насколько вы привязана к своему велосипеду? – поинтересовался он. – Мне хотелось бы предложить вам вариант: вы едете ближайшей электричкой, а велосипед остается тут. Впоследствии, когда напор людей схлынет, я отправлю его за вами следом. Напишу ваше имя и отправлю.

– Без велосипеда я превращусь в пилота без самолета, – ответил Генрих, оглядываясь на опустевший было перрон, который быстро заполняли все новые и новые пассажиры. – Все планы на эту поездку связаны с ним.

Затем Генрих перевел взгляд на велосипед.

– Интересно, распространяется ли квантовая запутанность на велосипеды?

Собеседник Генриха извлек из внутреннего кармана блокнот и ручку.

– Генрих Вайс, – подсказал Генрих. – А это возможно – вот так найти человека по имени?

Юноша сосредоточенно написал иероглифами коротко и быстро. Похоже, что только имя. Генриху показалось, что служащий присовокупил еще несколько символов, но Генрих не стал бы утверждать это точно.

Юноша осмотрел велосипед, выбрал место и прилепил листок к раме. Тот прикрепился липким краем.

– Велосипед как и судьба – найдет тебя в любом месте и любом времени, – задушевно проговорил юноша. – Хочу вам сказать, что среди всех иностранцев,

которых я видел в этом месте, вы – первый, кто…

Юноша взялся за велосипед и аккуратно отодвинул его от стены.

– … вызывает интерес и неподдельное желание помочь.

Служащий примерился к сложенной раме, оценил течение людей вокруг.

– Согласно правилам фусуи, – пояснил он, – все вещи должны занимать свое место и пребывать в гармонии с окружающим. Возле стены ему не место. Он должен стоять вот так…

Юноша выдвинул велосипед навстречу человеческому движению и поставил его под углом к стене.

– Углы крыш в Иназуме изогнуты именно по этой причине, – церемонно сказал служащий, – рассеивать прямолинейные потоки. Считается, что таким образом прерывается движение невидимых потусторонних сил, ёкаев.

Служащий весело хмыкнул.

– Поэтому будем последовательны. Людской поток будет обтекать ваш велосипед, закручиваясь и разбиваясь на части.

– И мир станет лучше? – осведомился Генрих.

Юноша задумчиво посмотрел на Генриха.

– Нет, но он получит еще один шанс.

Генриха выпихнуло вместе со стайкой стройных офисных девушек в облегающих юбках до колен и узких коротких пиджачках. Девушки щебетали, азартно стучали каблуками, деловитые, красивые и опьяненные свободой вечера пятницы и невесомой лазурью неба, проглядывающего тут и там в просветах между домами и небоскребами. Неба явно другой Земли, в котором возможны летающие острова, блеклые большие луны близких спутников и яркие плиточки низкоорбитальных платформ. Неба возможностей, полного таинственной загадочности и обещаний – всем тем, что описывается с осторожным, страстным нетерпением словом «юген».

Красота таинственности, скрытая от случайного будничного равнодушного взгляда. Возможно, увидеть ее мешает собственная важность или даже уверенность – в чем угодно, в себе, в реакции мира, в том, что должно или не должно случиться. В словах, которые, казалось бы, способно описать все. Мешает повседневность, которая впитывается как дорожная пыль, серая невзрачная пелена, закрывающая чистый подлинный цвет. Или мешают дни, которые уже прожиты и которые занимают больше места в душе, чем должны. В любом случае нужны усилия, чтобы почувствовать эту тайну. Длинный перелет через континенты, чтобы сломать привычный ход дней, неожиданности, выбивающие из колеи и заставляющие взглянуть на все происходящее иначе. Так, как смотрят нарисованные повсюду – на вагонах поездов, на витринах магазинов, даже на глухих стенах герои рисованных историй: невинно, чисто и восторженно. Как никогда не посмотрят на мир умудренные, знающие толк в вещах, уверенные в себе люди. Только отчего их так притягивают эти милые персонажи манги, будоражат, заставляя сжиматься сердце от неизвестной печальной тоски – словно по утраченному навеки раю.

Если не смотреть вот так, беззаботно, чуть ли не по детски, то как узнать, как отзовется на подобный взгляд мир? А то, что он откликнется, неожиданно, непредсказуемо, словно у него уже все припасено для таких взглядов, и сладости, и возможности, и новые неизведанные дороги, в этом нет никаких сомнений.

Ресторанчик не отличался от других в длинном ряду вывесок и дверей, но он оказался в нужном месте, на суставчатом сложном стыке множества времен, которые кажутся простым незатейливым настоящим.

Среди ярких фотографий красных шашлычков и зеленых тонких салатов в мисочках без единой понятной надписи Генрих наугад выбрал одно блюдо.

Девушка в пестрой рубашке и черных брюках, с синим длинным фартуком и белой повязкой, охватывающей волосы, отводила неприветливый колючий взгляд. Словно Генрих являлся крайне нежелательной персоной в этом, лишенном посетителей заведении.

Она хмуро принесла ему заказ, донесла и поставила рядом две неожиданные и приятно удивившие плошки салата. Совсем как в Испании, когда в тапас-баре к заказанному бокалу приносят большую тарелку, на которой еле помещается бесплатная закуска.

Девушка всем видом выказывала, что Генрих тут явно нежеланный гость.

Не поклонился ли он чересчур небрежно? Не ждут ли от него, что он будет обращаться к ней «мама», как именуют в здешних местах хозяйку маленького заведения, которая и хозяйство ведет, и стряпает, и гостей обслуживает.

Она неуловимо отличалась от местных девушек. Возможно, чуть иными чертами лица. Не такими демонстративно раскосыми глазами. Поведением. Настойчивостью в глазах. Ее отец мог быть европейцем. И бросил их, подумал Генрих, после чего у девушки образовалась неприязнь ко всем мужчинам европейской внешности.

Еще с таким взглядом ходят длинноногие нескладно-угловатые модели на подиумах где-нибудь в Париже или Каннах. Словно вы им должны и не отдаете. Много должны.

Генрих машинально потянулся к чеку, который принесла девушка. Так и есть. Салаты, которые он и не думал заказывать и которые посчитал приятным бесплатным дополнением, оказались включены в финальный счет. Как в благословенном Средиземноморье в третьеразрядной забегаловке с ушлым хозяином-пронырой. Клиент, попавшийся в сеть, должен быть выжат как можно полнее.

Возможно, девушка – модель на пенсии.

Или все еще проще и ее отец – тот самый владелец харчевни. Ушлый и жадный.

В этом заключается одна из загадок мира. Наравне с поездами, переполненными именно в тот час, когда ты собираешься в один из них сесть, и пустыми, когда они тебя не интересуют. Наравне с желаниями – чем страстнее и нетерпеливее их ожидание, тем отдаленнее их выполнение; они сбываются, только когда ты перегораешь, оказываясь для тебя бесполезным лишним грузом. Хиросиге припомнил еще одну странность. Чем грязнее занавеска при входе, тем ресторанчик лучше. Так считалось в старину, поскольку прохожий люд, выходя из харчевни, норовил вытереть руки о занавеску. Почему, задавался вопросом Хиросиге, ведь можно менять занавеску чаще?

Хиросиге нарек подобные странности Непостижимым. В написании этого слова он использовал два знака: иероглиф «неведомая» и иероглиф «хрень».

Мир человечества, усложнившись, перестал быть простым и понятным. Приобрел новое качество, которое нельзя получить сложением маленьких и больших свойств, к которым привык и которые принимаешь за реальность. Как специалист по теории сложных систем, Хиросиге называл его эмерджентность.

Это новая странная особенность возникла давно. И даже еще давнее. Возможно, во времена пирамид, когда разморенные солнцем и веками монотонности, которую по незнанию можно принять за вечность, египтяне вдруг начали торопливо – по сравнению с прежней неспешностью, – высекать на плитах известняка созданий с клювами и суровыми строгими взглядами. Означали ли эти недобрые взгляды, что египтяне столкнулись с эмерджентностью? С тем, что необъяснимо с точки зрения здравого смысла, как непостижим собор, возведенный простыми, звезд с неба не хватающими, полными здравого смысла термитами. Возможно.

Можем ли мы утверждать наверняка, что за синими сумерками, в которые, как в теплый онсэн, неторопливо погружается город, за переплетением черных кабелей, чьи толстые и тонкие связки висят над узкими улочками, за переходами цветов – от чистого и глубокого синего, зеленого, оранжевого в серость и неопределенность вечера, не скрывается нечто иное, неожиданное и странное? Страннее даже изогнутых клювов древних египтян. Отличное от всего того, что мы могли бы ожидать посреди неторопливой безмятежности и шепота близкого, обволакивающего нежностью вечера?

Можем ли мы по достоинству оценить переливы – нет, не звуков и цветов, а времени, которое завороженно застывает над сходящейся перспективной узких невысоких улиц, с тенями небоскребов в отдалении. Время неторопливо следует по ломаным линиям не случайных деревьев и нежно парит среди осыпающихся тонких сладких лепестков только что отцветших вишен.

Или уловить то невысказанное, что скрывается среди рядов вертикальных вывесок, на мощеных серых тротуарах, в отражениях витрин, подсветке небоскребов, в бликах и огнях. Что не принадлежит ничему из этого, но что, возможно, придает им смысл и оправдывает существование.

Мало кто из живущих здесь способен понять этот смысл, подумалось Генриху. И те, кто любуются пышностью и утонченностью цветущих вишен, и те, кто рассуждает об ощущении красоты так же далеки от него, как я, чужестранец. Возможно, свою сопричастность могут уловить только девушки-подростки в темных гетрах до колен, плиссированных коротких юбочках и белых рубашках под форменными пиджачками. Наивные, добрые, с восторженными взглядами, в которых отражаются все богатства мира: от мороженого до кофе в старой кофейне с капибарами и книгами до потолка. От пятничного чаепития с подружками до чинного воскресного похода в храм Хакурей. Осознают ли они, что их записи в личном дневнике и слезы украдкой, которые случаются от полноты чувств и мира вокруг, тоже входят в число сокровищ Вселенной? Или воспринимают свою связь с другой, скрытой частью реальности легко и естественно, как данность или даже неотъемлемое их право.