Алекс Воронов – Слепой Оракул (страница 3)

Он умыл лицо ледяной водой, пытаясь смыть с себя эту грязь, но она въелась глубоко под кожу. Он вернулся в комнату. Медальон все так же лежал на полу. Элиас натянул перчатку, брезгливо, двумя пальцами, поднял его и засунул обратно в пакет.

За дверью все еще ждал Ларсен. Элиас почти забыл о нем. Он подошел к двери, чувствуя себя на сто лет старше.

«Вы там живы?» – голос детектива был напряженным.

Элиас открыл замок и приоткрыл дверь. Он бросил пакет на пол в коридоре.

«Вот ваше… доказательство», – прохрипел он.

Ларсен быстро поднял его. Он вглядывался в щель, пытаясь разглядеть Элиаса, но видел лишь тень.

«Ну? Что вы видели?»

Элиас прислонился к косяку. Сил стоять почти не было.

«Она… он не трогал ее. Он сломал ее изнутри. Показал ей… ад. Ее личный ад. Он использует их же грехи против них».

«Но как? Как он это делает?»

«Я не знаю, – солгал Элиас. Он не мог рассказать ему о ментальном вторжении. Детектив упек бы его в психушку. – Он просто… был там. В ее голове. В ее воспоминаниях».

Ларсен выругался. «Чертовщина какая-то. Есть что-нибудь еще? Имя? Лицо?»

«Нет лица, – Элиас покачал головой. – Только пустота. Холодная, разумная пустота. Он не оставляет следов. Ни в мире, ни в памяти. Он стирает все. Он… он как хирург, который вырезает душу, оставляя тело нетронутым».

Детектив молчал, переваривая услышанное. Это было не то, на что он рассчитывал. Никаких конкретных зацепок. Только безумные метафоры слепого отшельника.

«И это все?» – в его голосе сквозило разочарование.

«Нет, – сказал Элиас, и его собственный голос прозвучал глухо и страшно. – Есть еще кое-что. Самое важное».

Он сделал паузу, собираясь с силами.

«Он знает обо мне. Когда я был там, в ее памяти… он почувствовал меня. Он ждал. Это все было для меня. Это ловушка».

На этот раз молчание Ларсена было другим. В нем уже не было разочарования. В нем был страх. Тот самый холод, о котором говорил Элиас, казалось, просочился из квартиры в коридор.

«Что это значит?» – тихо спросил детектив.

«Это значит, что ваша охота на Призрака закончилась, детектив, – Элиас начал медленно закрывать дверь. – Теперь он охотится на меня. Уходите. И не возвращайтесь. Вы больше не сможете меня защитить. Никто не сможет».

Он захлопнул дверь перед самым носом ошеломленного полицейского и повернул ключ в замке, а затем задвинул тяжелый засов. Он прислонился к двери, слушая. Он слышал, как Ларсен постоял еще с минуту, а затем его тяжелые шаги удалились по коридору.

Элиас остался один. Но впервые за десять лет одиночество в его крепости не приносило утешения. Оно было наполнено ожиданием. Его убежище было нарушено. Его кокон прорван. Холодная пустота внешнего мира ворвалась внутрь. И эта пустота смотрела на него. Она знала его имя. Она знала, где он живет.

Он медленно побрел к своему креслу и без сил рухнул в него. Он не надел вторую перчатку. Он сидел с одной обнаженной рукой, чувствуя, как по ней ползут фантомные ледяные прикосновения. Игра началась. И он был в ней не охотником и даже не приманкой. Он был доской, на которой Призрак собирался разыграть свою партию. А фигурами в этой игре были чужие жизни и его собственный рассудок. Дождь за окном стучал по стеклу, отбивая ритм надвигающегося безумия. И Элиас впервые за долгие годы почувствовал, что стены его квартиры больше не могут его защитить. Пустота коснулась его, и теперь она была повсюду.

Шепот в темноте

Город за дверью перестал быть просто фоном, набором приглушенных звуков, которые можно было игнорировать. Теперь он прислушивался. Элиас чувствовал его внимание, вкрадчивое и хищное, ощущал, как оно просачивается сквозь кирпичную кладку, сочится по проводам и водосточным трубам, ищет щели в его обороне. Он сидел в своем кресле, обнаженная правая рука лежала на колене, и кожа на ней горела, словно после ожога. Это была не физическая боль. Это было клеймо. Призрак коснулся его разума, оставил там свой ледяной отпечаток, и теперь Элиас был помечен. Пустота, которую он ощутил в воспоминаниях Анны Ковальски, больше не была чужой. Частица ее теперь жила в нем, холодный осколок в его собственном сознании.

Он встал и начал двигаться по квартире. Движения были механическими, выверенными годами практики, но внутри него все дрожало. Он подошел к раковине на кухне и вымыл руки. Снова и снова. Он тер кожу жесткой щеткой до красноты, почти до крови, словно пытался соскрести невидимую грязь. Запах антибактериального мыла был резким, химическим, он должен был приносить ощущение чистоты, стерильности. Но под ним, как трупный запах сквозь слой хлорки, Элиас все еще чувствовал холод. Не температуру, а ее отсутствие. Энтропию. Абсолютный ноль души. Он выключил воду и прислонился лбом к холодному кафелю. Тишина в квартире была обманчивой. Она звенела от невысказанной угрозы. Каждый привычный звук – гудение старого холодильника, капанье воды из неплотно закрытого крана, шелест дождя за окном – казался искаженным, наполненным новым, зловещим смыслом. Это был шепот. Шепот в его собственной темноте.

Он вернулся в комнату и снова надел перчатку. Тонкая оленья кожа легла на раздраженную кожу, но не принесла облегчения. Барьер был иллюзией. Он это понял слишком поздно. Он сел за стол, где стоял его компьютер. Машина была его окном в мир, окном, которое он мог контролировать. Он надел наушники, и механический, лишенный эмоций голос программы чтения с экрана заполнил его слух, вытесняя опасную тишину. Пальцы забегали по клавиатуре, открывая новостные порталы. Он должен был знать. Он должен был понять масштаб бедствия, в которое его втянули.

«Полиция до сих пор не дает комментариев по делу так называемого Призрака», – чеканил бездушный голос. – «Напомним, за последний месяц в городе были найдены тела четырех человек. Первая жертва – известный адвокат Мартин Гросс, специализировавшийся на защите криминальных авторитетов. Вторая – член городского совета Ричард Вейл, замешанный в коррупционном скандале с застройкой прибрежной зоны. Третий – владелец сети ночных клубов Лео Скарзи, которого неофициально связывали с организацией нелегальной проституции. Последней жертвой стала Анна Ковальски, владелица частного детского приюта "Надежда", который, как выяснилось после ее смерти, мог быть прикрытием для торговли детьми. Общее у всех жертв одно: отсутствие каких-либо следов насилия и улик на месте преступления. Патологоанатомы в отчетах указывают на остановку сердца, вызванную, предположительно, сильнейшим шоком. Источник в полиции сообщил нашему корреспонденту, что на лицах всех жертв застыло выражение неописуемого ужаса. Мэр города призвал граждан сохранять спокойствие, заверив, что лучшие силы брошены на поимку преступника».

Элиас остановил чтение. Чистильщик. Ларсен был прав. Призрак выбирал тех, кто прятал свою грязь за фасадом респектабельности. Он не просто убивал. Он выносил приговор. И приводил его в исполнение самым жестоким из всех возможных способов: заставлял их захлебнуться в их собственной лжи. Он использовал их память как оружие, их совесть – как яд. Элиас содрогнулся. Он знал, каково это. Он сам тонул в чужих воспоминаниях, в чужой боли и грязи. Но он был лишь пассивным свидетелем. Призрак был активным участником. Он был режиссером этих кошмаров.

И теперь этот режиссер выбрал себе нового зрителя.

Он снова запустил программу чтения. Он искал детали, любые мелочи, которые могли бы дать ему хоть какое-то представление о враге. Адреса, время обнаружения тел, биографии жертв. Голос монотонно перечислял факты, цифры, имена. Мир превращался для Элиаса в аудиопоток данных, лишенный плоти и крови. Но за каждым сухим словом он чувствовал ледяное дыхание убийцы. Он просидел так несколько часов. Дождь за окном то утихал, то начинался снова. Город жил своей ночной жизнью: выли сирены, где-то далеко лаяла собака, по мокрому асфальту под окнами с шелестом проносились редкие машины. Раньше это был просто шум. Теперь каждый звук казался шагами Призрака, приближающегося к его двери.

Внезапно его пронзила мысль, острая и холодная, как игла, которой Призрак коснулся его сознания. Приглашение. Ловушка. Это все было для меня. Что, если Призрак не просто знал о нем? Что, если он знал его прошлое? Десять лет назад. Дело Мясника с набережной. Тогда Элиас тоже помог полиции. Он прикоснулся к окровавленному ножу и на три дня впал в кому, но перед этим успел назвать имя и описать место, где прятался убийца. Газеты тогда писали о «ясновидящем, помогающем следствию». Имя его не раскрыли, но информация могла просочиться. Кто-то мог знать. Кто-то, кто имел доступ к старым полицейским архивам. Или кто-то, кто сам был связан с тем делом.

Пальцы Элиаса замерли над клавиатурой. Он почувствовал, как по спине поползли мурашки. Это была не просто паранойя. Это была логика, страшная в своей простоте. Призрак не случайно выбрал его. Он вел его по следу. Каждая жертва была не только актом возмездия, но и хлебной крошкой, предназначенной для него. Он показывал ему свой метод, свою философию, свою силу. Он демонстрировал себя. Но зачем? Чтобы напугать? Чтобы доказать свое превосходство? Или было что-то еще?

Внутри его черепа, на самой границе слуха, возник тихий статический разряд. Он сорвал наушники. Тишина. Но она была неправильной. Более плотной, более тяжелой. Воздух в комнате словно загустел. Элиас медленно повернул голову. Он ничего не видел, но всем своим существом ощущал… присутствие. То самое чувство отсутствия, которое он испытал в видении. Дыра в реальности, высасывающая тепло и звук.