Aila Less – Закат в моих ладонях (страница 7)

Гидеон улыбнулся. Это была холодная, безжизненная улыбка, не достигавшая глаз.

– Благодарю за столь живой интерес к сохранности моего наследства. Но документы, которые лежат у моего поверенного, предельно ясны. Титул и майорат переходят строго по мужской линии. Элизабет – моя любимая сестра, но не наследница титула.

– Конечно, конечно, – поспешно пробурчал Чедвик, на которой леденела от неловкости. – Просто сплетни, не стоит обращать внимания…

Неловкость стала ощутимой. Арабелла, видя, что её «трофей» начинает превращаться из диковинки в источник напряжённости, ловко взяла Гидеона под руку.

– Господа, леди, вы совсем замучили бедного маркиза допросом! Дайте человеку передохнуть и пропустить стаканчик достойного бургундского! Милорд, пойдёмте, я покажу вам, где прячут самое старое кларету из погребов Роузхолла.

Она почти потащила его к длинному столу, накрытому белой скатертью и уставленному бутылками и бокалами. Он позволил ей это сделать, ощущая лишь глухую усталость и раздражение, сверлящее виски. Она налила ему полный бокал тёмно-рубинового вина и протянула.

– Выпейте. Они все здесь – как стервятники, простите мне прямоту. Вы держались молодцом.

Он принял бокал, отпил большой, обжигающий глоток. Вино было густым, сладковатым, оно не снимало напряжение, а лишь подчёркивало горечь во рту.

– Они ждут крови, – хрипло сказал он, глядя на играющее в бокале пламя отражённого неба. – Или громкого скандала. Мне нужно… проехаться. Освободить голову.

– Я составлю вам компанию, – мгновенно отозвалась Арабелла. – Пройдёмся к ручью?

Не дожидаясь его согласия, она уже направилась к своей лошади. Гидеон, не видя вежливого способа отказаться, молча последовал за ней, снова перекинул трость через седло и, преодолев привычную скованность, вскинул себя на коня. Они покинули шумную поляну, шагом углубившись в затихающий осенний лес. Вскоре девушка привела его на небольшую, уединённую опушку, где прозрачный и холодный ручей лениво петлял между замшелых камней. Солнце уже клонилось к западу, и его косые лучи пробивались сквозь кроны дубов, окрашивая воду в жидкое, текучее золото и бросая длинные, причудливые тени на землю.

– Давайте слезем, – предложила она и, не дожидаясь ответа, уже соскальзывала с седла. Её платье мягко шуршало, касаясь стремени. – Здесь так красиво и тихо.

Гидеон колебался, ощущая внезапную тяжесть в груди, но затем, скрипнув зубами от острого, пронзительного спазма в плече, медленно последовал её примеру. Стоя на земле, он на мгновение крепко опёрся на трость, прежде чем сделать неверный шаг на скользких корнях. Они стояли у ручья, слушая его монотонное, успокаивающее журчание. Её парфюм – тяжёлый, чувственный, с нотами жасмина и пачули – властно заглушал чистый, резкий запах влажной земли, грибов и гниющих листьев.

– Помните, как в детстве мы здесь прятались? – спросила она тихо, почти шёпотом, глядя на воду, а не на него. – От вашей сводной сестры и её ужасных кукол…

– Помню, – его голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в тишине. – Вы тогда дёргали меня за волосы и называли «французским ублюдком». А потом прятали мою шляпу в то самое дупло, – он кивнул в сторону старого, полуразвалившегося дуба.

Она рассмеялась – звук был неожиданно искренним, лёгким, без привычной светской или насмешливой нотки.

– Я была ужасным, избалованным ребёнком. Настоящим тираном.

Уголок его рта дрогнул, почти превратившись в тень улыбки.

– Не стоит строго судить себя. Многие в детстве бывают жестокими, даже не осознавая этого, – негромко произнёс Гидеон.

– Но вы не были жестоким, – твёрдо ответила она. – Даже когда я дразнила вас, вы никогда не отвечали тем же.

Она повернулась к нему. Последние лучи солнца упали ей на лицо, смывая с него привычную маску безупречной, слегка высокомерной светской львицы. В этот миг она выглядела не просто красивой – в её чертах, в чуть дрогнувшей губе, в открытом взгляде читались уязвимость и какая-то потерянность, которую он раньше не замечал или не хотел замечать.

– Гидеон… – прошептала она, и в её голосе не осталось ни прежней игривости, ни кокетства, только голая, обнажённая серьёзность. Она шагнула ближе, сокращая дистанцию, почти вплотную, так что он снова ощутил тот цветочный аромат. – Вы всегда были для меня… другим. Не просто другом.

Она медленно, будто боясь спугнуть момент, подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к его щеке, чуть ниже шрама, грубой нитью пересекавшего бровь. Её прикосновение было тёплым, почти жгучим на прохладном вечернем воздухе. Затем её нежная ладонь легла на его щёку, и она потянула его лицо к себе. Её взгляд опустился на его губы. Он почувствовал сладковатый, терпкий запах вина от её дыхания.

– Я всё это время… – её голос сорвался, задрожал на полуслове.

Она приподнялась на цыпочки, закрывая глаза длинными ресницами. Но прежде чем её губы могли коснуться его, он мягко, но с железной, неумолимой решимостью взял её за запястье и отстранил, создав между ними пространство, наполненное внезапным холодом.

– Арабелла, нет. Остановись.

Она замерла. Глаза девушки широко распахнулись от шока и нарастающего непонимания. Её рука безвольно повисла в воздухе, которую он отпустил.

– Почему? – вырвалось у неё.

– Потому что я не хочу пользоваться тобой, – сказал он тихо. – Ты взволнована. Возбуждена азартом, вином, этой… романтической обстановкой. Нам обоим не стоит совершать ошибку, последствия которой будут горше и долговечнее, чем минутное утешение.

Она отшатнулась. Её лицо, секунду назад мягкое и открытое, исказилось сначала от леденящего шока, а затем от жгучего, всепоглощающего унижения. Яркий, пятнистый румянец залил её шею, уши и скулы, контрастируя с внезапной бледностью вокруг губ.

– Пользоваться? – прошептала она, и её голос задрожал, наливаясь горечью и яростью. – Я сама этого хочу! Я в полном уме, я трезва, как… как эта проклятая вода! – она резким, отрывистым жестом указала на безмятежно журчащий ручей.

Слёзы блеснули у неё на глазах – блестящие, предательские слёзы ярости и уязвлённой гордости.

– Разве ты не видел? Не видел ничего все эти годы? Я… я всегда! С самого детства! Когда все остальные смеялись над тобой, я пыталась быть рядом! А ты смотрел сквозь меня! Всегда! Как будто я пустое место!

– Арабелла, это не так, – попытался он успокоить её, но его собственный голос звучал напряжённо и глухо. Он чувствовал, как нарастает головная боль. – Я ценил твою… дружбу тогда. Искренне. Но сейчас всё иначе. Ты не видишь или не хочешь видеть, в какое болото я попал. Я не могу, не имею права втянуть в это тебя. И то, что могло бы случиться сейчас… это не было бы справедливо. Ни по отношению к тебе, ни по отношению к памяти нашей старой дружбы.

– Справедливо? – она фыркнула, и слёзы наконец прорвались, покатились по её щекам, смывая тщательно нанесённые румяна и оставляя на коже блестящие мокрые дорожки. – О, как благородно! Маркиз Эшфорд, рыцарь без страха и упрёка, спасает даму от… от её собственных низменных чувств!

Она резко развернулась, почти поскользнувшись на мокрых, скользких листьях, и побежала к своей лошади, споткаясь о корни. Со второй попытки, сбив дыхание и разодрав подол платья, она отчаянно вскочила в седло. Лошадь, почувствовав нервную, судорожную хватку поводьев и нестройные движения всадницы, испуганно взбрыкнула, описав круг на месте.

– Арабелла, подожди! Не скачи так, ты упадёшь! – его голос наконец сорвался, в нём прорвалась искренняя тревога. Он сделал шаг вперёд, но резкая боль в плече напомнила о себе, заставив его замедлиться.

– Не трудись! – крикнула она через плечо. – Я прекрасно вижу, кто ты теперь. Ты стал таким же холодным, расчётливым и чопорным, как они все! Только с тростью и со своим французским… жеманством!

– Это несправедливо, – голос Гидеона стал твёрже. – И дело не в жеманстве. Дело в том, что если ты действительно чувствовала что-то все эти годы, то почему, Арабелла? Почему я узнаю об этом лишь сейчас? Почему ты вышла замуж за другого? Почему лишь после его смерти вспомнила о детской любви?

Она замерла. Вся ярость схлынула с её лица, оставив лишь бледное, растерянное отчаяние. Лошадь под ней нервно переступила с ноги на ногу, фыркая.

– Ты думаешь, у меня был выбор? – её шёпот был полон такой горечи, что ему стало физически неловко. – Мой отец был на грани разорения. Его долги… Фэрфакс был богат, стар и готов был всё оплатить в обмен на молодую жену. Меня выдали, Гидеон! В том же году, когда ты уехал в армию. А ты… ты даже не ответил на мои письма!

– Какие письма? – спросил Гидеон после неловкой паузы. В его собственном голосе прозвучало неподдельное изумление. – Я не получал от тебя ни одного письма, Арабелла.

Она смотрела на него, и в её глазах бушевала война – между надеждой и недоверием, между яростью и отчаянием.

– Не получал? – она повторила беззвучно. – Я писала… Я отправила их с оказией в твой полк. Я спрашивала, когда ты вернёшься… Я просила… я умоляла тебя что-нибудь сделать, сказать хоть слово… – её голос снова дрогнул, став хрупким и беззащитным. – А в ответ – тишина. Ты сам отрёкся от меня. И теперь ещё говоришь о справедливости?

Гидеон сделал шаг вперёд, забыв о боли. Выражение его лица смягчилось, заместив холодную сдержанность мучительным, тяжёлым пониманием. Он видел теперь не капризную светскую львицу, а ту самую девочку, которую когда-то предали все, включая, как она думала, его.